История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

14-03-2012

Ссылка как фактор хозяйственного и социокультурного освоения Сибири

Автор: Шахеров Вадим Петрович

УДК 94 (57)

История ссылки и каторги в Сибири начинается едва ли не с начала ее присоединения к России. Трехвековая история сибирской ссылки породила множество различных оценок и трактовок ее роли для России и Сибири. Даже среди специалистов встречаются различные, подчас противоположные взгляды о влиянии ее на экономическое, общественное и культурное развитие восточных окраин империи. Одни исследователи были склонны преувеличивать роль ссылки в колонизации Сибири, особенно Восточной, считая всех жителей потомками бывших преступников, другие вообще отрицали колонизационное значение ссылки. Некоторые западные историки усматривали в сибирской ссылке некий психологический феномен российской действительности, считая ее чуть ли не национальной чертой россиян, или, говоря о роли пограничного фактора (фронтира), писали о складывании в Сибири особого социума из бродяг, преступников и тому подобных элементов. Для них сибирская ссылка выступала как своеобразный символ «загадочной» и «непонятной» русской нации1.

Сибирская действительность рождала множество мифов, толкований, способствовала формированию различного восприятия ссылки в самой Сибири, России, за рубежом. Образ мрачного, дикого края, полного безысходной грусти и холода, заселенного отверженными, преступниками проникал не только в обыденное сознание россиян, но и в литературные и исторические сочинения. Страх перед Сибирью, как перед чем-то неизведанным и страшным сформировался с началом массовой крестьянской ссылки в ХVIII в., когда помещики получили право ссылать неугодных им крепостных в административном порядке, отрывая от привычной среды и близких людей. Тем более, что из-за огромных расстояний, несовершенства путей сообщения возвращение в Россию было невозможным. Представление о Сибири, как только о месте содержания преступников, о крае полного беззакония было очень живучим в российском обществе. Один из помещиков даже назвал «Сибирью» пустынное место в Тверской губернии, куда он отправлял провинившихся крепостных, как бы напоминая им о еще более страшном наказании2. Этот образ был растиражирован и отечественной литературой, в результате чего ссылка стала основной доминантой восприятия Сибири, заслонив собой другие реалии сибирской действительности. То есть со временем в народном сознании ссылка из категории административно-правовой трансформировалась в морально-этическую, приобретя определенный эмоциональный оттенок и социально-психологическую окраску. Так, в творчестве К.Ф. Рылеева и А.С. Пушкина Сибирь ассоциировалась с каторжными норами, была одним из кругов Дантова ада, мрачным подземельем. Для Ф.М. Достоевского – это «мертвый дом». «Боже мой, как далека здешняя жизнь от России, – восклицал А.П. Чехов. И у него же в пьесе «На дне» Лука говорит: «Тюрьма добру не научит, и Сибирь не научит». И он же советует Ваське Пеплу идти в Сибирь, где нет закона3.

Так же смотрели на сибиряков российские власти, стремясь особыми мерами поддерживать там порядок и покой. Даже отдельные представители местной администрации, прикрывая свою бездеятельность и беспомощность, утверждали, что здесь бороться с воровством и разбоем невозможно: «Что же теперь делать, на то и Сибирь! Надо же ворам где-нибудь жить!»4 Впрочем, за редким исключением власть российская рассматривала сибирские земли лишь как место размещения неугодных элементов, и как кладовую полезных ископаемых. Министр иностранных дел России второй четверти ХIХ в. граф Нессельроде цинично заявлял: «Сибирь была для России глубоким мешком, в который опускались наши социальные грехи и подонки в виде ссыльных и каторжан и тому подобное»5. Центру были глубоко безразличны подлинные нужды и перспективы развития Сибири, и он отмахивался от решения проблем, тяготивших население края.

Следует отметить, что государство использовало ссылку не только как карательную меру с целью обеспечения внутренней безопасности, но и как средство заселения сибирских территорий, направляя тысячи ссыльных на строительство и эксплуатацию путей сообщения, разработку природных богатств края. Штрафная колонизация была одним из постоянных источников роста российского населения в Сибири и формирования местного крестьянства. Уже в ХVII в. оформилось несколько видов ссылки. Массовой была ссылка провинившихся казаков, стрельцов, военнопленных в службу для пополнения служилого населения Сибири. Крестьян, посадских, гулящих людей ссылали, как правило, на поселение в посад или в пашню. Само правительство в 1698 г. констатировало, что «такими многими ссыльными людьми сибирские городы и слободы и деревни везде полнятся». В ХVIII в. ссылка на поселение становится ведущей. Указами 1760-х гг. помещики получили право ссылать своих крепостных за «непристойные и предерзновенные поступки». Однако разрешалось ссылать только здоровых мужчин не старше 45 лет, пригодных к хлебопашеству, а семейных – с семьями.

Еще одним видом ссылки была ссылка в заключение, когда преступников не только ссылали в Сибирь, но и заточали их в острог или монастырь. Ссылка в заключение применялась в основном к опальным представителям власти, изменникам, противникам официальной церкви и религиозным вольнодумцам. Всех их предписывалось держать в темницах скованными, за крепким караулом, «чтоб к ним никто не приходил и злого ученья у них не принимал». Одним из первых прошел через нее протопоп Аввакум. В первой половине ХVIII в. в Сибири оказались участники дворцовых переворотов А.Д. Меншиков, А. Девиер, А.Г. Долгорукий, Б.К. Миних, Ф.И. Соймонов и др.

В начале ХVIII в. появился новый вид ссылки – ссылка на каторгу, т. е. на принудительные работы. Каторжан в основном направляли на горные заводы и рудники, где использовали как даровую рабочую силу. Со второй половины ХVIII в. основным местом каторги стали горнозаводские предприятия Нерчинского горного округа, принадлежавшие Кабинету. Кроме закоренелых уголовников в каторжные работы стали направлять «секретных арестантов» за разного рода политические преступления. Указом от 13 сентября 1797 г. предписывалось «произносителей дерзких слов против императорского величества, равно возмутителей народа и пристанодержателей (т. е. укрывателей. – В. Ш.) отсылать в Нерчинск на работу». В округе находилось до 3–4 тыс. каторжан, среди которых на особом положении содержались «секретные арестанты», о которых составлялись для иркутского губернатора именные ведомости.

Сроки ссылки в рассматриваемый период никак не оговаривались. Фактически она была пожизненной. Только каторга, как особо тяжелый вид ссылки, с течением времени получает ограничение во времени. С 1822 г. ее максимальный срок определяется в 20 лет. Но и отбывшие ее не получали свободу, а переводились на пожизненное поселение в то место, которое определяли местные власти. Не имея средств к существованию, без какой бы то ни было поддержки властей, очень немногие из них могли встать на ноги и влиться в состав старожильческого крестьянского населения Сибири. Большинство же было вынуждено наниматься в работники к хозяевам-старожилам, уходить на различные промыслы и отхожие заработки, а с середины ХIХ в. – на золотые прииски. Следует иметь в виду также, что ссылка автоматически означала лишение всех сословных прав, а часто и имущества, и переход в особую бесправную группу сибирского населения – ссыльных. Превращение в изгоя, отверженного усугубляло и без того тяжелое физическое и моральное состояние ссыльного. В тоже время, следует учитывать, что ссыльные в Сибири со временем могли быть приписаны к сословию государственных крестьян, или если знали ремесло то и в городское мещанское или цеховое общество, то есть становились обладателями тех же прав, что и сибиряки, за исключением возможности вернуться в Россию. Эта ситуация бывала порой парадоксальной: крепостной крестьянин, отправленный своим помещиком в ссылку, в Сибири становился свободным человеком.

Определить численность людей, сосланных на протяжении ХVШ–первой четверти ХIХ в. практически невозможно, так как общей статистики ссыльных не велось. Партии ссыльных препровождались без всякого порядка. Начальство не знало, кто, за что был отправлен и куда направляется. В этапные списки без разбора вносили поселенцев и каторжан, мужчин и женщин, взрослых и детей. Нередко ни в чем не повинные люди, по какой-то случайности попавшие в списки ссыльных и лишенные возможности исправить ошибку, т. к. ссыльным воспрещалось подавать жалобы, годами безвинно пребывали в неволе. Среди ссыльных было много больных и увечных. Управление ссылкой в самой Сибири было децентрализовано и не выходило за пределы административных функций местных губернаторов и начальников сибирских заводов и рудников. До 1822 г. практически не было специальных местных учреждений управления ссыльными. Они полностью зависели от произвола местных властей. Полное бесправие родителей распространялось и на детей, рожденных в Сибири. Россия не имела четкого правового определения ссылки и каторги. Одновременно действовали десятки указов и манифестов о ссылке, нередко противоречащих друг другу. Между тем количество ссыльных в Сибири постоянно возрастало. Во второй половине ХVIII в. по различным подсчетам в Сибирь было отправлено до 60 тыс. человек6. Часть из них была направлена на заводы Нерчинского горного округа, многих расселили в окрестностях Усть-Каменогорской и Бийской крепостей, основную же массу водворили вдоль Сибирского тракта. В это же время на Алтай и в Забайкалье переселили до 10 тыс. старообрядцев, выведенных с территории восточной Польши. На Алтае они получили название «поляки», а в Забайкалье – «семейские».

В ХIХ в. поток ссыльнопоселенцев значительно возрос. Только в 1800–1825 гг. в Сибирь поступило более 80 тыс. ссыльнопоселенцев7. Местные власти просто не справлялись с таким потоком. Те немногочисленные суммы, которые отпускались на устройство ссыльных в новых местах, просто разворовывались чиновниками. Так, плачевно закончилась попытка правительства ускорить заселение Восточной Сибири в конце ХVIII в. По указу 1799 г. предусматривалось поселить на юге Прибайкалья и в Забайкалье до 10 тыс. человек из отставных солдат, ссыльнопоселенцев и помещичьих крестьян, сосланных в зачет рекрут. Но уже в 1806 г. правительство признало свою неспособность разместить всех ссыльных, которые бродили «толпами по Сибирской дороге, питаясь подаянием обывателей». Бесконтрольность в отправке ссыльных в Сибирь, не умение и не желание местных властей принимать в их отношении радикальные меры приводили к тому, что значительное количество ссыльных не могло быть устроено на новых местах. Так, за десятилетие с 1795 по 1805 гг. из числа направленных в Кудинское комиссарство 2,7 тыс. ссыльнопоселенцев только 2,5% смогло «основательно водвориться», еще 4,4% не потеряли надежду к водворению, а остальная масса оказалась неустроенной. Всего же только в Иркутском уезде насчитывалось более 5 тыс. неводворенных поселенцев8. Появился даже специальный термин для неустроенных ссыльнопоселенцев – «вольнопропитанные». Подавляющее большинство среди ссыльных составляли мужчины, среди которых было много престарелых, больных и увечных. В результате, как констатировалось в одном из официальных отчетов, «новопоселенцы без женщин и семейного быта разными случаями…исчезают, дома пустеют»9.

Тяжелое положение каторжан и отсутствие порядка в их препровождении и устройстве приводили к массовым побегам. Вместе с неустроенными поселенцами они промышляли любой работой, просили милостыню, а более решительные сбивались в разбойничьи шайки и грабили на большой дороге. Побеги с заводов в конце ХVIII в. приобрели массовый характер. Только на Тельминской казенной мануфактуре в начале ХIХ в. в бегах числилось до 1034 рабочих10. Всего же по разным данным до половины сосланных находились в бегах.

Состояние сибирской ссылки, слабый надзор за препровождением и размещением ссыльных, многочисленные злоупотребления не прошли мимо внимания М.М. Сперанского. Объехав основные места поселения, осмотрев тюрьмы и горное производство Нерчинской каторги, он принял решение о систематизации законодательства и подготовки новых нормативных актах, регулирующих положение ссыльных и самой ссылки. Уставы 1822 г. не только объединили все существующие акты по вопросам ссылки, но и выделили в особый институт полицейского права законодательство о ссылке в Сибирь, детально регламентируя деятельность губернской администрации по данному предмету. Нормы устава регулировали порядок отправления, устанавливали необходимую для этого документацию и определяли правовое положение ссыльных на каторге и поселении. Была ликвидирована величайшая несправедливость в отношении детей осужденных. Сперанский считал этот шаг едва ли не главной своей заслугой. Дети каторжников и ссыльных получили право вступать в свободные сельские и городские сословия, тогда как до этого они зачислялись «в состояние отцов», то есть ссыльных и каторжан с момента рождения.

Реформа сибирской ссылки явилась составной частью широкого плана государственных преобразований в Сибири. Была создана система административных мер, вводящая в хаос временных положений о ссылке строгий порядок. Но изменить правовую сущность ссылки как меры уголовной репрессии, направленной в основном против угнетаемых слоев населения России, эти документы не смогли. Уже первые годы применения уставов 1822 г. о ссылке показали, что надежды М.М. Сперанского и Г.С. Батенькова на решение всех сложных вопросов ссылки и каторги чисто административными средствами, оказались тщетны. Многие нормы уставов оказались преждевременны или просто ненужными для правительства, а ряд вопросов не был определен и потребовал дополнительных постановлений. Непрактичность некоторых положений «Устава о ссыльных» породила критические оценки современников11.

В ХIХ в. ссылка принимает массовый характер. Уже не десятки, а сотни тысяч людей направляются на сибирские окраины, пополняя контингент нищих и обездоленных людей, беззащитных и бесправных перед законом. По официальным данным за ХIХ в. в Сибирь поступило более 800 тыс. ссыльных (включая членов семей, добровольно последовавших за сосланными)12. Все заметнее становиться участие ссыльных в хозяйственной жизни края. Среди основных занятий были батрачество, промысловые работы, обслуживание водного транспорта, извоз, ремесло. В документах комитета министров отмечалось, что «перевозка товаров, идущих из внутри России на Кяхту, и из Кяхты в Россию зимой, отправление с наступлением весны судов с ними и барок с хлебом, соляные операции по Иртышу, развозка по губернии вина и соли…и, наконец, внутренная торговля одного города с другими требует множества людей, которые ничто иное, как посельщики, с сим ли названием, или под именем старожилов, населяющих губернию»13. Хозяйственная деятельность ссыльных сдерживалась рядом правительственных указов. Выступая как один из отрядов вольнонаемной рабочей силы, они в тоже время продолжали оставаться поднадзорным населением со значительными ограничениями свободы передвижения. Однако роль их в развитии экономики края была столь велика, что местные власти вынуждены были ставить вопрос о снятии с них ряда ограничений. В частности, был поставлен вопрос о разрешении выдавать ссыльным паспорта для отлучек по хозяйственным делам в пределах Сибири14.

В тоже время в условиях модернизации экономии России, в какой-то степени затронувшей и сибирские окраины, все более очевидной для властей, а тем более для самих сибиряков, становилась неэффективность штрафной колонизации. Непроизводительные затраты на ее организацию и неэффективное использование людских ресурсов подрывало ее роль как колонизационного фактора. Власти не смогли рационально организовать труд ссыльных в Сибири, а слабое развитие сибирской промышленности не позволяло создать необходимое количество рабочих мест. Большинство из них так и не стали надежными налогоплательщиками. Только по Западной Сибири в 1836 г. за ссыльными числилось недоимок на 1,8 млн руб.15

С развитием путей сообщения и укреплением хозяйственных связей Сибири с метрополией разрушаются сложившиеся стереотипы. Ссылка, как и сама Сибирь, теряют свое устрашающее воздействие. Крепостные крестьяне, солдаты, рассматривали ссылку в Сибирь как желанную свободу. Поэтому в правительстве возникали проекты ужесточения режима ссылки, устройства в Сибири особых казенных поселений для ссыльных, поселенческих рабочих рот. Для того чтобы сохранить устрашающее значение ссылки жандармский генерал Н.Я. Фалькенберг предлагал для крестьян, сосланных по воле помещиков, ссылку в Сибирь заменять заключением в крепость и арестантские роты16. Но поиски альтернативных вариантов наказания и изоляции преступников ни к чему не привели. Министерство финансов решительно высказалось против применения принудительного труда осужденных на заводах и фабриках. В результате, Государственный совет в 1838 г. вынужден был признать, что замена ссылки другими мерами наказания представляется «неудобнее и вреднее»17.

Самодержавие так и не смогло установить баланс между колонизационным и карательным назначением ссылки. С середины ХIХ в. последнее стало превалировать. Ссылка продолжала казаться наказанием строгим и выгодным для государства, эффективным средством избавить европейские губернии от социально нежелательных элементов. Не найдя разумных и действенных способов к интеграции ссыльных в состав сибирского общества, не сумев создать удовлетворительной системы управления и надзора за ними, самодержавие упорно продолжало выталкивать в Сибирь преступников и других нежелательных лиц. При этом возможности для употребления принудительного труда в Сибири были крайне ограничены, а постоянное увеличение ссыльных не могло не отражаться на благосостоянии и моральном состоянии сибирских крестьян.

Лишенные средств к существованию, сломленные морально, а часто и физически, не имеющие никаких прав, ссыльные представляли собой объект самой жесточайшей эксплуатации со стороны зажиточных крестьян-старожилов, купцов и владельцев золотых приисков. Лишь немногие могли обустроиться в местах поселения. Если среди крестьян-старожилов Восточной Сибири в конце ХIХ в. насчитывалось около 5% бездомных, то среди ссыльных таковых было более 50%. В бегах постоянно находилось от 30 до 40% ссыльных. Томский губернатор устроил как-то облаву на бродяг и беглых, и за одно утро в окрестностях города было задержано до 800 человек. Согласно официальным источникам, эти беглые и составляли армию бродяг, «которые зимой переполняют сибирские тюрьмы, а летом выпрашивают милостыню у населения, воруют скот и все, что плохо лежит, сжигают на сотни верст тайгу, не останавливаются и перед убийством, за то и сами подвергаются жестокому самосуду коренного (старожильческого) населения»18.

Ценность ссыльных с демографической точки зрения также была весьма невысокой. Абсолютное преобладание мужского населения приводило к тому, что до 70% ссыльных не участвовали в воспроизводстве сибирского населения и фактически были обречены на вымирание. Крестьяне-старожилы неохотно выдавали своих дочерей за ссыльных. Пытаясь стимулировать подобные браки, правительство даже выдавало по 150 руб. за прием ссыльного в свой дом на правах родственника, но и эта мера помогала плохо. Возрастной состав ссылаемых, более половины которых было представлено людьми старше 40 лет, также не способствовал образованию семей. По словам М.М. Сперанского, большинство ссыльных, оставаясь «в работниках и ведя вообще холостую жизнь, редко оставляет по себе потомство».

Ссылка потеряла и свой карательный характер, как мера наказания. Лишь немногие имели возможность стать полноправными членами местного общества. Следует отметить, что исправительное значение сибирской ссылки вообще преувеличено в литературе. Так, декабрист В.И. Штейнгейль считал, что ссылка в Сибирь является одним из действенных наказаний для дворянства, так как в Сибири они становятся полноправными сибиряками, их принимают в обществе, а сочувствие и добросердечность сибиряков дает им возможность проявить свои лучшие качества. «Можно с достоверностью сказать, – писал он в записке «Нечто о наказаниях», – что легкая ссылка в Сибирь может быть наказанием исправительным, – длинное путешествие, перемена предметов и лиц и самое неожиданное, вместо мучений, сострадание и помощь довольно сильны, чтоб исправить нравственность преступника»19.

Действительно, сибирское население с пониманием относилось к ссыльным, оказывало им посильную помощь. Когда колодники проходили мимо какой-нибудь деревни, ее жители выходили к дороге и передавали им продукты, одежду, деньги. Нередко были случаи помощи сибиряков беглым каторжникам и их укрывательство. «Сибирь принимала всех без разбора, – писал декабрист Н.В. Басаргин. – Когда ссыльный вступал в ее границы, его не спрашивали, за что и почему он подвергся каре законов»20. Другой современник, А.П. Степанов, замечал о сибирских крестьянах: «Главные добродетели их – гостеприимство и сострадание…. Они ссыльных называют не иначе, как несчастными и готовы помогать бедным, бесприютным»21. Известный немецкий ученый Альфред Брем, посетивший Сибирь в 1870 г., помимо всего прочего познакомился с жизнью заключенных и поселенцев и отмечал, что принятая в Сибири система измененного взгляда местного общества на ссыльных, отсутствием оскорбительных попреков преступлениями, пренебрежения к ссыльному и желанием администрации вызвать в преступнике хотя бы остатки человеческих чувств и добродетели, служит лучшей мерою к исправлению преступника. Тогда как у него на родине полное пренебрежение к впавшему в вину не дает никаких средств к исправлению. «Жаль, – восклицал Брем, – что у нас нет такой Сибири»22.

Однако большинство ссыльных так и не могло найти свое место в сибирском обществе и не ощущало ее своей второй родиной. Сами власти признавали, что «ссылка не имеет ни одного из элементов уголовного наказания: ни исправления, ни возмездия за преступление». Ссыльная среда была постоянным источником новых преступлений. В конце ХIХ в. если среди всего сибирского населения ссыльные составляли чуть более 5%, то среди обитателей сибирских тюрем их доля превышала 70%23.

Так же двойственным было воздействие ссылки на формирование морально-этических норм и культурного облика сибирского населения. С одной стороны, расширение уголовной среды способствовало росту преступности и снижению нравственных устоев в сибирском обществе. Рост числа ссыльных, бродяг и беглых, а также причисление ссыльнопоселенцев в казенные селения нарушали сложившиеся традиции и порядки. Особенно пагубным было это влияние на молодежь. Абсолютное преобладание в составе ссыльных мужского населения приводило к нарушению сословной замкнутости семейно-брачных отношений, содействовало ассимиляционным процессам, увеличивало число бобылей, пьяниц, бродяг.

С другой, среди ссыльных, особенно политических, было много людей образованных, оставивших значительный след в культурном развитии края. Трудно переоценить их вклад в научное изучение Сибири, роль в ознакомлении образованных кругов России и Европы с историей и современным состоянием восточных окраин страны. Уже одно общение с такими ссыльными содействовало расширению кругозора сибиряка, формированию его общественных и культурных запросов и вкусов. Ссыльные исследователи сибирского края, начиная от Аввакума, Ю. Крижанича, Страленберга, Фика, Радищева, декабристов не только раскрывали новые грани земли сибирской, но и закладывали традиции сибирского краеведения, пробуждая местный патриотизм и любовь к родному края. О влиянии политических ссыльных на социокультурную жизнь сибиряка и в формировании общественных и политических взглядов у сибирской интеллигенции написано очень много. Именно под влиянием политической ссылки происходит пробуждение сибирского регионализма, которое накладывалось на традиционно недоверчивое отношение сибиряков к России и всему «рассейскому». Привыкшие надеяться только на себя, сибиряки отзывались о России с пренебрежением, а само слово «рассейский» было даже несколько обидным, особенно применительно к крестьянам-переселенцам, значительно уступавшим сибирякам в деловых навыках и общем культурном развитии.

Заметную роль в развитии городского общества и культуры Сибири сыграли ссыльные из привилегированных сословий, не обязательно политические. Хотя многие из них лишались дворянского звания и чинов, местное начальство относилось к ним с большей снисходительностью. Во-первых, сибирские чиновники знали, что нередко высочайшая опала довольно быстро сменялась милостью и прощенные могли доставить немалые неприятности слишком строгим своим надзирателям. Правда, более характерно это было для ХVIII в. с его чередой дворцовых переворотов и придворных интриг. Во-вторых, у некоторых ссыльных оставались в России влиятельные родственники и друзья, принимавшие участие в судьбе «несчастных», и с этим тоже нельзя было не считаться. И, наконец, при огромном дефиците в сибирском крае умных, образованных, культурных людей местные власти не могли не пытаться использовать их невольное появление здесь для решения неотложных задач и нужд Сибири. Так, сосланный за контрабанду на Ревельской таможне М.М. Геденштром в 1809–1810 гг. участвовал в исследовании побережья Ледовитого океана, а позднее занимал должность исправника в г. Верхнеудинске. Заметный след в культурной жизни края оставил сосланный в Иркутск по ложному обвинению П.А. Словцов. В 1815 г. он был назначен директором иркутских училищ и, по словам первого сибирского романиста Т.П. Калашникова, «можно сказать по справедливости, что Иркутская губерния в отношении образования много обязана просвещенным и неусыпным трудам Словцова»24. Ссыльный П.П. Сумароков принимал деятельное участие в издании в Тобольске первого сибирского журнала «Иртыш». Два других ссыльных – гвардейский офицер А.П. Шубин и князь В.Н. Горчаков – устроили в Иркутске в 1805 г. «публичный театр»25. Необходимо отметить, что многие из ссыльных сами стремились принести хоть какую-то пользу местному населению и употребляли все свои познания и таланты на благо края, ставшего для них местом изгнания. Это желание принести пользу окружающим со стороны отверженных и, казалось бы, замкнувшихся в своем горе людей еще в юности поразило будущего декабриста В.И. Штейнгейля и вызвало появление в 1811 г. его первой небольшой журнальной публикации под очень символическим и пророческим названием «И в несчастии можно служить обществу». Героем ее был некий ссыльный, организовавший в Кяхте домашнее обучение для бедных и неимущих сирот, а также хор певчих, который довел «до возможного в сем маленьком местечке совершенства». Этими своими бескорыстными поступками он даже «в пустынях сибирских снискал уважение и любовь умом, терпением и добродетелью»26. Огромную роль в культурном просвещении Сибири в ХIХ в. сыграли политические ссыльные.

С середины ХIХ в. передовая общественность Сибири выступает с требованиями отменить ссылку и каторгу в Сибирь. Наиболее ярко этот протест проявился в прокламациях и публицистике идеологов областнического движения Н.М. Ядринцева и Г.Н. Потанина. Уже в 1840-х гг. власти принимают меры к возможному ограничению или ликвидации общеуголовной ссылки. Начало было положено резолюцией Николая I на рапорт томского гражданского губернатора: «Рассмотреть, нет ли возможности вовсе прекратить ссылку в Сибирь, оставя сие для одних каторжных». Вскоре началась подготовка законопроекта, но в ходе обсуждения его в Государственном Cовете большинство министров высказалось против отмены ссылки, ограничившись указанием на необходимость упорядочить «ссылочную систему».

С развитием вольнонаемного труда стали совершенно невыгодными и затратными для государства каторжные работы. По-прежнему, сложной и запутанной была система управления ссылкой и каторгой. Вопросами ссылки занимались сибирские генерал-губернаторы и десятки различных ведомств и министерств, в том числе Сенат, Комитет Министров, Государственный Совет. Все это лишь приводило к запутанной и бесплодной переписке между ними. Не изменило положение и образованное в 1879 г. при Министерстве внутренних дел Главного тюремного управления (ГТУ). В 1895 г. оно было передано в Министерство юстиции для соединения судебной и тюремной частей в одном ведении. Но какого-либо существенного изменения в карательной политике не произошло. Власти так и не смогли даже наладить сколько-нибудь достоверный учет ссыльных. Как отмечалось в отчете по Восточной Сибири за 1885 г. ни экспедиция о ссыльных, ни местная полиция, ни волостное начальство не способны эффективно заниматься ссыльными, и надзор за ними «является совершенно фиктивным»27.

Буржуазные реформы 1860-х гг. не могли не оказать заметного влияния на институт ссылки. В частности, была ликвидирована ссылка крестьян по воле помещиков. Вновь был поднят вопрос об отмене административной ссылки. Признавая полный провал общеуголовной ссылки, правительство, тем не менее, считало, что ссылка как «исключительная кара» является более эффективным средством борьбы против политических и религиозных преступлений, чем тюремное заключение. В результате рассмотрение вопроса об отмене ссылки в Сибирь затянулось до 1890-х гг. Специально созданная во главе с министром юстиции Н.В. Муравьевым комиссия для разработки законопроекта об отмене ссылки отметила, что ссыльный элемент «является существенным препятствием для развития в нем (Сибирском крае) благоустройства и правильной общественной жизни». Законом от 12 июня 1900 г. была полностью отменена ссылка на поселение, что затронуло, так или иначе, 85% всей массы ежегодно ссылаемых в Сибирь28. Но при этом были сохранены ссылка на каторжные работы за особо тяжкие и государственные преступления, а также административная высылка по политическим и религиозным соображениям. Таким образом, с этого времени ссылка становится почти полностью политической.

Примечания

1. Горюшкин Л.М., Дергачев А.Ю. Современные буржуазные англо-американские историки о политической ссылке в Сибири в Х1Х – начале ХХ в. // Политическая ссылка в Сибири ХIХ–начало ХХ в. Новосибирск, 1987. С. 76.

2. Ремнев А.В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине ХIХ в. Омск, 1995. С. 35.

3. Более подробно см.: Агеев А.Д. Сибирь и американский запад: движение фронтиров. Иркутск, 2002, с. 102-106.

4. Петров М. Западная Сибирь. Губерния Тобольская и Томская. М., 1908. С. 88.

5. Сибирь в составе Российской империи. М., 2007. С. 272-273.

6. Зуев А.С. Сибирь: вехи истории. Новосибирск, 1998. С. 272.

7. Там же, с. 281.

8. РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 5035. Л. 4 об.

9. История Сибири с древнейших времен и до наших дней. Л., 1968. Т. 2. С. 360.

10. ГАКО. Ф. 655. Оп. 2. Д. 228. Ч. 1. Л. 71 об.

11. См., например: Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Иркутск, 1985. Т. 1. С. 441, 468.

12. Марголис А.Д. О численности и размещении ссыльных в Сибири в конце ХIХ в. // Ссылка и каторга в Сибири (ХVIII–начало ХХ в.). Новосибирск, 1975. С. 224-225.

13. Журнал комитета министров. СПб., 1891. Т. 2. С. 339.

14. Там же.

15. Ссылка в Сибирь. Очерк ее истории и современного положения. СПб., 1900. С. 28.

16. Сибирь в составе Российской империи. С. 280.

17. Там же.

18. Марголис А.Д. Система сибирской ссылки и закон от 12 июня 1900 года // Ссылка и общественно-политическая жизнь Сибири (ХVIII–начало ХХ в.). Новосибирск, 1978. С. 136.

19. Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Записки и статьи. Иркутск, 1992. Т. 2. С. 78.

20. Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988.
С. 118.

21. Степанов А.П. Енисейская губерния. Красноярск, 1997, с. 174-175.

22. Софронов В. Бременские путешественники // Родина, 2000, № 5, с. 123.

23. Сибирь в составе Российской империи. С. 284.

24. Записки иркутских жителей. Иркутск, 1990. С. 370.

25. Копылов А.Н. Очерки культурной жизни Сибири ХVII–начала ХIХ в. Новосибирск, 1974. С. 231.

26. Штейнгейль В.И. Указ соч. С. 338-341.

27. РГИА. Ф. 1586. Оп. 1. Д. 1. Л. 62.

28. Марголис А.Д. Система сибирской ссылки… С. 140.

Опубликовано: Сибирская ссылка. Сборник научных статей. Иркутск: Оттиск. 2011. Выпуск 6 (18).


Возврат к списку

  Rambler's Top100