История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

15-03-2012

Был ли белорусом политссыльный поляк Ян Черский? О проблеме этноиндентификации ссыльных в Сибирь участников польского Январского восстания

Автор: Шостакович Болеслав Сергеевич

УДК 9(571.53)(092)Черский + 9(438)(092)Черский

Б.С. Шостакович

Был ли белорусом политссыльный поляк Ян Черский? О проблеме этноиндентификации ссыльных в Сибирь участников польского Январского восстания

На примере биографии политссыльного в Восточную Сибирь, выдающегося ученого-геолога Яна Черского исследуется вопрос о национальной идентификации этого известного ссыльного участника польского Январского восстания. С привлечением всего массива доступных источников устанавливается, что декларируемая современными белорусскими патриотами принадлежность Я. Черского к белорусскому этносу не находит бесспорного подтверждения. В теоретическом плане обосновывается необходимость при анализе данного вопроса следовать научному принципу историзма. Игнорирование последнего приводит к подмене научного знания о реальной сущности исторического прошлого внеисторической статичной его схемой и конструированием вокруг последней аналогичных же умозрительных неомифологем.

Ключевые слова: Ян Черский, политическая ссылка, вопрос о национальной идентификации, принцип историзма, национальная культура и язык, полиэтнокультурная среда.

B.S. Shostakovich

Whether there was the Byelorussian a political exiled Pole Jan Chersky?
About a problem этноиндентификации exiled to Siberia participants of the Polish January revolt

On an example of the biography of the political exiled to Eastern Siberia, the outstanding scientist-geologist Yana Chersky is investigated a question on national identification of this known exiled of the participant of the Polish January revolt. With attraction of all file of accessible sources it is established that the accessory of J. Chersky declared by modern Belarus patriots to the Belarus ethnos doesn’t find indisputable acknowledgement. In the theoretical plan necessity is proved at this point in question analysis to follow a scientific principle of a historicism. Ignoring of the last leads to substitution of scientific knowledge of real essence of the historical past extrahistorical its static scheme and designing round last similar speculative неомифологем.

Keywords: Ян Chersky, a political exile, a question on national identification, a historicism principle, national culture and language, полиэтнокультурная environment.

К данному эссе его автора подтолкнул целый ряд дискуссионных аспектов, выявившихся в ходе недавней международной конференции, посвященной исследованиям поляками Восточной Сибири (Иркутск, июнь 2011). Указанная научная встреча неожиданно заострила внимание на некоторых проблемах, принципиально важных в методологическом отношении.

Наиболее широкий полемический отклик участников вызвало экспромтное выступление гостя конференции, О.В. Рудакова, – лидера одного из наиболее активных общественных национально-культурных центров Иркутского региона – Товарищества белорусской культуры им. Яна Черского. Аудиторию задело недостаточно убедительное, но при этом явно пропагандистское по смыслу его заявление о Яне Черском как о бесспорном белорусе и в Январском польском восстании 1863 г., за участие в котором, как известно, будущий выдающийся ученый геолог был сослан в Сибирь, едва ли не поборнике особых национальных прав белорусского народа и своего родного региона. Столь вольное и категоричное интерпретирование биографии известного польского ученого вызвало откровенные возражения участников конференции.

Все изложенное окончательно укрепило автора этих слов в практической необходимости проведения специального исследовательского анализа затронутого вопроса. Цель данной работы определена ее автором как попытка изучения на примере биографии Яна Черского некоторых критериев (условно назовем их «базовыми») соотнесения конкретных исторических персоналий польских политссыльных с принадлежностью к тем или иным предполагаемым национальностям. Автор статьи считает необходимым подчеркнуть, что таким образом предпринимается первый опыт постановки обозначенной темы как нового исследовательского направления. Также хотелось бы выразить надежду, что специалисты осуществят в дальнейшем более широкие разработки проблематики, ныне впервые рассматриваемой нами на одном конкретном, хотя и весьма броском примере из истории сибирской политической ссылки польских январских повстанцев в качестве объекта непосредственного научного изучения.

Здесь приходится констатировать, что опубликованные в последний период по указанной проблематике довольно уже многочисленные специальные работы (в том числе и автора данного очерка), неоправданно мало включались в серьезный научный обиход. Фактически они остались недостаточно известными даже профессиональному сообществу, ныне обсуждающему указанную тему, не говоря уже о более широком круге проявляющих интерес к историческому прошлому Сибири, в том числе и к проникновению в ее пространство этногрупп, происходящих с территории бывшей Речи Посполитой и обобщенно по укоренившейся традиции повсеместно воспринимаемых как поляки.

Таким образом напоминает о своей актуальности давно уже поставленный автором данного очерка вопрос о правомерности на современном уровне нашего научного знания неизменной характеристики всей затрагиваемой широкой и многоаспектной проблематики привычной, но безусловно устаревшей фомулой «поляки в Сибири». Более безнадежный архаизм представлений о теме в целом при наличии уже достигнутого уровня современной ее разработанности, демонстрируют только рецидивы возврата ее трактовки вполне профессиональными историками до определения «польская ссылка». А между прочим, в упомянутой новейшей историографии в значительной степени уже ранее были обозначены подходы к решению отмеченных вопросов (1).

В ситуации, когда новейшая научная информация по интересующей нас теме остается слабо учитываемой и еще менее принципиально осваиваемой в сугубо научном осмыслении даже специалистов, встает необходимость в известной мере напоминания прежде опубликованных исследовательских наблюдений и заключений.

Итак, обратимся к вопросу о национальной принадлежности участников польского освободительного движения на землях расчлененной Речи Посполитой, в том числе и в эпоху Январского восстания 1863–1864 гг. Видимо, не будет излишним предварительно напомнить недостаточно сведущим в указанном вопросе очевидные данные о составе населения в регионе восточного пограничья этого государства, которое и в эпохи его складывания и существования и в сложные времена развития этих областей после насильственных разделов названного государства представляло собою полиэтничный конгломерат. Основную его часть (наряду с малыми этногруппами) составляли несколько крупных этнических компонентов, в число которых входили и этнические белорусы. При этом и большие, и малые этносы Речи Посполитой на протяжении указанных длительных и сложных этапов государственной (политической) истории последней отнюдь не пребывали в состоянии некоего «социокультурного вакуума», в котором бы консервировались неизменными изначально присущие каждому из этих этнокомпонентов и конкретных их представителей «собственные идентичности». А именно так, сугубо механистически-статично, толкуется некоторой частью «современных патриотов собственных национальностей» их историческое прошлое и той же самой логикой обосновывается «пересмотр» биографий известных исторических личностей как соответствующих национальных деятелей. Между тем, сколько-нибудь объективное познание истории обозначенной проблемы выявляет характерные тенденции, принципиально отличные от подобных трактовок. Каждый, без предвзятости знакомящийся с историей данного вопроса, может в ней наблюдать проявление сложных процессов этнокультурного генезиса со взаимными проникновениями и поглощениями, отторжениями и доминантными предпочтениями в межэтнических взаимодействиях, в особенности, между этничностями, близкими по культуре и языку.

Именно поэтому необходимо уже в самом начале данного очерка оговорить принципиальную необходимость последовательного соблюдения принципа историзма в процессе реализации намеченной нами задачи. Это означает то, что историю следует трактовать и осмысливать как динамично развивающийся и изменяющийся во времени процесс, а отнюдь не как застывшую, неизменно статичную категорию, к чему сплошь и рядом сводятся достаточно распространенные заблуждения непрофессионалов-дилетантов. Этим определяется и задача как можно более тщательного соотнесения рассматриваемых исторических реалий или ситуативных факторов с конкретным историческим временем. Только следование вышеназванному принципу способствует обеспечению научной достоверности и адекватности исследования рассматриваемой проблемы.

Теперь же обратим внимание на то обстоятельство, что в рассматриваемый в данном контексте исторический период (1850–70-е гг.), да и в позднейшее время (практически до начала ХХ в.), не существовало каких-либо устоявшихся, а тем более, официально узаконенных, общепринятых национальных дефиниций – в особенности, в отношении белорусской, украинской и некоторых иных национальностей, населявших общий для них исторический регион, попадающий в сферу нашего рассмотрения. Последний в указанное время по бытовавшей исторической традиции обозначало название Литва. Оно происходило от исторического названия геополитической реалии предшествовавшей эпохи – Великого Княжества Литовского и тем самым ни в коей мере не обозначало этнической принадлежности. Соответственно все население указанного обширного исторического пространства именовалось общим термином – литвины. Это название отнюдь не служило «маркером» какой-либо единичной, конкретной национальности. В сущности, оно являлось очевидным косвенным указанием на незавершенность в ту пору процесса формирования известных современных национальностей в указанном обширном историческом регионе. Так, почти до начала XX века там сохранялся своего рода рудиментарный этноконгломерат, в котором лишь постепенно вызревали критерии будущих субрегиональных национальных идентичностей.

Между тем, бытующее заблуждение, выражающееся в отожествлении термина «литвин» с этноназванием «литовец», достаточно характерно даже для современных ученых, не являющихся прямыми специалистами в гуманитарно-исторической области. В частности, именно так был истолкован этот термин (указывавший на происхождение Яна Черского из соответствующего региона) выдающимся геологом С.В. Обручевым – руководителем научного коллектива, выпустившего в Иркутске обстоятельный сборник неопубликованных материалов самого Черского (в этом издании он именуется в русифицированной форме – Иваном Дементьевичем) и посвященных ему же исследовательских статей(2). В статье о «жизни и творчестве» ученого С.В. Обручев пишет: «Иван Дементьевич Черский, литовец по происхождению (выделено автором статьи. – Б.Ш.)родился 3 мая 1845 г. в имении «Сволна», Дриссенского уезда, Витебской губернии» (3).

Здесь поясним, что в дореволюционную эпоху анкетные сведения о национальности конкретных лиц не фиксировались; взамен сообщались данные о их вероисповедной принадлежности. Нередко до сих пор, на дилетантском уровне, сведения подобного рода трактуются достаточно упрощенно, прямолинейно-схематично. Если в Российской империи кто-либо в графе «вероисповедание» был зафиксирован «веры православной», значит, – это «безусловно русский». Но ведь не исключено, что таковым мог быть и белорус, и украинец, и серб, и т. д. Обозначение же католического исповедания в сочетании со славянской формой имени и фамилии в подобном же толковании почти автоматически воспринимается как указание на принадлежность к «западнославянской национальности», что по преимуществу, толкуется как польская идентичность. При этом какие-либо иные национальные варианты, в том числе и смешанные, почти не принимаются в расчет. Сразу отметим, что такого рода «критерии» – достаточно условны. И обозначают они, скорее, известную предположительную тенденцию, нежели определенную закономерность.

Между тем, в среде даже современной титульной национальности Республики Беларусь исторически равноправно сосуществуют две основные конфессии. Православию более привержено население восточной и центральной части страны, а католицизму, соответственно, – западной. Встает вопрос, как по таким «критериям» отличить «истинного белоруса» от поляка, когда даже по официальной статистике, доля причисляющих себя к римско-католической церкви от общей численности населения современной Белоруссии составляет 12%? (4) К слову сказать, лидер Иркутского Товарищества белорусской культуры О.В. Рудаков, по собственным наблюдениям, «убедился в большом засилии стереотипов [в трактовке важных проблем и сюжетов истории славянских народов – Б. Ш.] даже «среди многих «профессиональных» историков» Иркутского госуниверситета. А на одной из университетских конференций столкнулся с тем, что «один ученый, говоря о католическом движении в Иркутске», отстаивал свое понимание о синонимичности понятий «поляк» и «католик»(5). Со своей стороны, заметим, что если среди приводимых в качестве безымянных примеров «ученых историков» и обнаруживаются заблуждения в отмеченных вопросах, это лишь говорит о недостаточной личной эрудиции таковых. Однако никоим образом не дает оснований для оспаривания профессионализма российской исторической науки, по поводу чего О. Рудаков в связи с приведенными им примерами выражает заметный скепсис.

Но ведь и самим цитируемым руководителем общества белорусской культуры ставятся риторические вопросы в категориях отнюдь не научного свойства: «кто они, братья-славяне, – белорусы и украинцы? А поляки, болгары, сербы и другие, – братья? […] Или здесь нужно определять степень родства: родные, двоюродные, троюродные и совсем дальние?»(6). По его же утверждению, «если для россиян история своей земли все-таки представляет большой и более-менее понятный интерес, то отношение к своим братьям-славянам и вовсе покрыто сплошным мраком»(7). Вполне очевидно, что экстраполяция на целые национальности степеней родства, из сферы семейно-личных отношений, может расцениваться лишь как сугубо эмоциональная метафора. В строго научном смысле определения такого рода некорректны. Столь же малопродуктивно использование в качестве научных дефиниций метафор «родная земля россиян» (что собственно это означает?), «свои братья-славяне» (какие именно народы и для каких им подобных могут так характеризоваться?), «братские народы» (правомерно ли такое определение распространять на одни славянские народы?)

I. А теперь возвратимся непосредственно к проблеме выяснения национальности Яна Черского.

В ее решении может оказаться значимой его конфессиональная принадлежность. О том, что Черский был католиком, свидетельствует, в частности, мемуарно-биографический очерк о нем. Его автор – иной выдающийся польский ученый и политический ссыльный в Сибирь, – Бенедыкт Дыбовский. Уже более полувека назад этот очерк в переводе на русский язык был опубликован в Иркутске (8). К сожалению, как данное, так и другие произведения из мемуарно-очеркового наследия Б. Дыбовского, до сих пор остаются слабо вовлеченными в отечественную научную и общественно-популяризаторскую практику. А между тем, – это первоклассные источники, высокая степень аутентичности которых заслуживает полного доверия (9).

В воспоминаниях Дыбовского отмечается «исключительная чувствительность Черского, которая была основой его моральной сущности». В частности, им описаны острые психологические реакции последнего на музыкальные эпизоды католической литургии: «...Однажды в иркутском костеле, когда одна из наших дам пела во время богослужения на хорах, – свидетельствует мемуарист, – с Черским случился нервный припадок. …Другой раз мы были с ним в костеле во время заутрени. Когда началась процессия, запели песню о восстании из мертвых и раздался радостный гимн «Сегодня настал ликующий день», с Черским повторилась та же история» (10).

Конечно, описание Дыбовским столь субъективно-эмоционального состояния Черского во время католической мессы (сам он называл происходившее с ним «артистическим экстазом») прямо на вопрос о его национальности не отвечает. Однако оно же способствует косвенному постижению некоторых особенностей его духовного состояния, прежде совершенно нам неизвестных и нигде более в выявленных источниках не зафиксированных.

Автор данного очерка полагает, что можно хотя бы отчасти объяснить природу описанной Дыбовским-мемуаристом необычной психологической реакции Черского на музыкальные разделы совершаемых в иркутском костеле литургий. Со значительной долей вероятия можно предположить, что моменты эмоционального возбуждения Черского на католических мессах могло вызываться его подсознательным глубоким переживанием духовного единения с соотечественниками-единоверцами, наряду с ним самим, попавшими в сибирское изгнание за участие в движении, направленном на освобождение родины-Польши. Видимо, звучание проникновенных псалмов, с детства знакомых Черскому, как и другим присутствовавшим на католических мессах в Иркутске его землякам, польским ссыльным, вдали от родного края, по-особенному усиливало внутреннее душевное состояние впечатлительного Я. Черского.

Возможно, кого-то не удовлетворит данная трактовка психологического состояния Я. Черского как польского патриота во время католических богослужений в Иркутске. Однако, едва ли вызовет сомнения ее логика, вполне отвечающая отмеченному Дыбовским характеру поведения героя нашего очерка. При том же становится очевидным, что в описываемых Дыбовским сценах Черский едва ли испытывал чувства, связанные с белорусской национальной спецификой. Последнее просто бы не вписывалось в самую атмосферу духовного сплочения на мессах в римско-католическом костеле Иркутска не просто единоверцев, но в значительной мере политических ссыльных, участников польского Январского восстания (1863-1864 гг.). Даже чисто гипотетически невозможно в описанных Дыбовским обстоятельствах вообразить сугубо белорусское единение, если только (вопреки всякой объективной реальности и здравой логике) не предположить еще и что присутствовавшие на католических мессах в Иркутске январские польские повстанцы …были в большинстве своем этническими белорусами!

II. При установлении белорусской национальной принадлежности, безусловно, необходимо внимательно учитывать такой весомый критерий, как владение белорусским языком. Однако применительно к Яну Черскому доказательство данного факта оказывается весьма сложным. Строго говоря, мы вообще не располагаем сколько-нибудь внятными сведениями о владении будущего ученого белорусским, а тем более, о том, в какой мере он мог им пользоваться. Устно приведенный О. Рудаковым (во время уже упомянутого его экспромтного выступления) аргумент в пользу «белорусскости» Яна Черского почерпнут из современного сообщения о некоем выявленном собственноручном письме героя нашего очерка с упоминанием о том, что он «стал забывать родной язык».

В целях соблюдения возможной объективности и точности в рассмотрении затронутого вопроса необходимо сделать отсылку на распространяемые через сеть Интернет доводы в пользу белорусской национальности Яна Черского. В тексте статьи о последнем, размещенной в ресурсах небезызвестной электронной «свободной энциклопедии» Википедия», можно прочесть следующее:

«Ряд ученых, занимавшихся изучением биографии Ивана Черского, аргументировано (sic. – Б.Ш.) называют его белорусом по происхождению. Так, например, В.А. Ермоленко, основываясь на переписке Черского, не только приводит свидетельство того, что белорусский язык был для учeного родным, но также и делает попытку объяснить, откуда пошeл стереотип о польском происхождении учeного (sic. – Б.Ш.): «…Как ни странно, даже на страницах Большой Советской Энциклопедии уже в советское время все выдающиеся белорусы названы или «русский», или «великий российский, поляк по национальности». Вот характерный пример: «Черский Иван Дементьевич (1845–1892), исследователь Восточной Сибири. По национальности поляк». Но ведь он родился на Витебщине в семье белорусских дворян, ни одного труда своего на польском языке не написал, да и в самой Польше ни разу не был! Более того, оказавшись в сибирской ссылке (…), он пишет из Иркутска на родину сестре Михалине: «Я тут ужо абрусеў и стаў забывацца роднай беларускай мовы» (sic. – Б.Ш.). И вдруг – «поляк по национальности». Как могла сложиться такая вопиющая несправедливость по отношению к белорусскому народу? Почему такое стало возможным (sic.
Б. Ш
.)? После восстания 1831 года русский царь Николай I запретил белорусский язык в Западных губерниях и закрыл единственный в Беларуси Виленский университет (sic. – Б.Ш.). Огромную ошибку допустили Брокгауз и Ефрон (sic. – Б. Ш.), которые в «Энциклопедическом словаре» (1890–1907) всех знаменитых белорусов назвали поляками (sic. – Б.Ш.). Их «материалы» автоматически перешли в советские энциклопедии» (sic. – Б.Ш.)(10).

Цитирование подобных «перлов» можно продолжить. Но и без того очевидно, что почти все они практически представляют заведомые натяжки и безосновательные упрощения. К примеру, разве любой «родившийся на Витебщине» и не проживавший в Польше, это бесспорно не поляк, а безусловно белорус?! Что же в таком случае следует сказать хотя бы о национальном герое польского народа Тадеуше Костюшко, о классике первой величины польской поэзии Адаме Мицкевиче, и о старшем товарище Яна Черского, выдающемся польском ученом Бенедыкте Дыбовском?! Как известно, все они были поляками, уроженцами белорусской земли. Неужели же всех их следует отныне рассматривать как «огромные ошибки» Брокгауза и Ефрона и Большой Советской Энциклопедии»? Безусловно, подобные безапеляционные риторические возгласы никакой доказательной силой не обладают и лишь вносят сплошную путаницу в данный вопрос.

Сложнее обстоит дело с приводимой фразой из некоего письма Яна Черского к своей сестре. (Видимо именно ее и подразумевал в своем ранее упомянутом устном выступлении-экспромте О.В. Рудаков). Однако в том виде, как виртуальная «Википедия» представила данный источник, оставлено без объяснения, каково именно его местонахождение, когда и каким образом оказался он выявлен. Столь же неясно и то, как именно выглядит оригинал цитируемого письма: написан ли полностью по-белорусски, соблюдены ли в нем грамматика и правописание. В любом случае, даже после экспертной атрибуции упомянутого источника как достоверного, существа интересующей нас проблемы он не проясняет.

На наш взгляд, достаточно показательно, что разысканный В.А. Ермоленко письменный фрагмент оказывается единственным доводом во всем «аргументированном» утверждении белорусской национальной принадлежности Я. Черского. При этом общеизвестно, что в шляхетской среде, к которой Черский принадлежал по своему происхождению и в которой прошло его детство, были наиболее распространены польская культура и польский язык. Белорусский в тот период оставался языком крестьянского населения региона. И тем более очевидно, что в период обучения в Виленском Шляхетском институте для Яна Черского белорусский просто не мог служить для него повседневным разговорным языком общения.

Здесь весьма ценным дополнением вновь становятся фрагменты мемуарно-биографического эссе Бенедыкта Дыбовского о Яне Черском. Дыбовский свидетельствует: «Как рассказывал сам Черский, его воспитание было более подходящим для девочки. К этому следует добавить, что оно было чисто «аристократическим», так как заботились главным образом о салонном воспитании, состоявшем из французского языка, музыки, танцев и т. д. Родной язык и история были в пренебрежении» (12).

«Окончив вступительные (как он их называл) занятия, Черский приступил к самостоятельным занятиям, для чего постарался изучить один из европейских языков, – указывает Б. Дыбовский в своем биографическом очерке о Я. Черском. – Знание языков стоило ему больших трудов. Изучив один язык, он сохранял достигнутое, как великую святыню, и боялся испортить изучением другого языка.

Имея учебники и труды, написанные только по-русски, он избрал этот язык для изложения своих мыслей. Это прискорбное обстоятельство было причиной того, что даже переписку со своими земляками, Черский вел только по-русски (13)».

Со своей стороны, выскажем мнение, что избрание Яном Черским для себя именно русского основным языком, на котором и созданы основные научные и иные его работы (что особо отметил Бенедыкт Дыбовский) произошло далеко не случайно. С большой долей вероятности можно заключить, что в пору пребывания в Сибири Черского русский для него отнюдь не был «чужим» и тем более, – «иностранным» языком. Следует принять во внимание то обстоятельство, что на землях исторического Великого Княжества Литовского (в официальной терминологии, применяемой российскими властями в рассматриваемый период, их именовали Западными губерниями Российской империи) наблюдалось основательное распространение русского языка, при очевидном содействии этому царской администрации. Черский, с юных лет обучавшийся в образовательной системе Российской империи, просто не мог его не освоить.

Действительно, нетрудно убедиться в том, что все основное письменное наследие Я. Черского создавалось им на русском, которым владел он совершенно свободно. В сущности, и самого Яна Черского, с нашей точки зрения вполне справедливо характеризовать как заметно обрусевшего выходца из польско-(белорусской) среды Восточной Белоруссии. А то, что подобное не являлось каким-либо исключением в биографии именно этого будущего ученого, вполне подтверждается иными весьма показательными характеристиками (хотя и на пару десятилетий более поздними по времени, в них описываемому). Они принадлежат известному польскому политическому ссыльному, ученому-якутоведу и писателю Вацлаву Серошевскому, который оценивает с точки зрения национального происхождения ряд своих же польских коллег по якутской ссылке, подобно Черскому, происходивших из Западных губерний Российской империи.

«…Я поехал к Сиповичу, где находился главный центр ссыльных Намского улуса. […] Александр Сипович был симпатичным молодым человеком, светловолосым, с широкой светлой бородой. Среднего роста, вежливый, воспитанный, он производил очень хорошее впечатление, вспоминает В. Серошевский. – Был он родом с Виленщины и считал себя поляком»… «В чурапчинской библиотеке я одолжил несколько книг… Их мне на время уступил Э. Пекарский, создававший подробный якутский словарь. Пекарский был поляком и еще немного говорил по-польски, но решил работать исключительно во благо русской науки. Он был безразличен к польской национальной идее, так же как Свитыч, который писал романы по-русски, хотя вполне прилично говорил и по-польски, как и Виташевский, который по-польски понимал, но не говорил. Из тогдашних ссыльных только доктор Костецкий и К. Багринович являлись патриотами Польши. Сестра Свитыча говорила по-польски и считала себя полькой, но вышла замуж за русского ссыльного и сыновей своих воспитала как русских. Все эти поляки были родом из Киева, Житомира, Одессы, Николаева – наших давних восточных окраин, пограничья или из черноморских городов» (14).

В контексте процитированных заметок В. Серошевского факты биографии Я. Черского вызывают целый ряд невольных ассоциативных параллелей. В частности, бросается в глаза, что Ян Черский, как впоследствии, и Эдвард Пекарский, будучи поляками по происхождению, приняли абсолютно сходные решения – «работать исключительно во благо русской науки». Видимо, сама подобная мотивация обязательно должна явиться объектом изучения в русле будущих конференций, которые намечено продолжить в соответствующем тематическом направлении.

Б. Дыбовский, сам происходивший из того же, что и Я. Черский, белорусского региона (из Минской губернии), всегда откровенно позиционировал себя как поляк. И под своими «земляками» он, безусловно, подразумевал поляков. Очевидно, что аналогичным же образом воспринимал он «родной язык и историю», упоминаемые в связи с Черским в его очерке. Характерно, что в своем описании юности Черского Дыбовский не обмолвился ни об одной детали, относящейся к его товарищу по ссылке и свидетельствовавшей о каких-либо проявлениях предполагаемой его белорусской этничности. Видимо, и сам Черский никогда не говорил своему старшему товарищу ни о чем подобном, а Дыбовский, всегда повышенно чувствительный к такого рода фактам, в данном случае их также не упомянул. На взгляд пишущего, это ли не доказательство простого отсутствия таких свидетельств?!

О том же, что и в Сибири в польскоязычной среде земляков Я. Черский оставался вполне адекватным «своим», убедительно свидетельствует воспоминание еще одного выдающегося ученого, – геолога мирового уровня В.А. Обручева: «Встретиться с Иваном Дементьевичем, – сообщает ученый, – мне пришлось уже весной 1891 г., когда он остановился в Иркутске по пути в Якутск, начиная свою последнюю экспедицию. […] Я […] пошел в гостиницу, где он остановился. В коридоре гостиницы дверь в комнату Черского была закрыта неплотно и оттуда доносился оживленный разговор на польском языке, который я знаю, так как с 3 до 17 лет прожил в Польше (15). Коридорный, приведший меня к комнате, сказал, что у Черского собрались его старые иркутские знакомые […]» (16).

Характерна еще одна примечательная деталь, приведенная Б. Дыбовским в очерке о Я. Черском. «У всех проводников, с которыми он странствовал во время многочисленных путешествий, не хватало слов, чтобы выразить восхищение и удивление его энергией, отвагой, неутомимостью и умом. Они называли его «наш Иван Дементьевич», потому что это отчество легче запоминалось сибиряками, и так просил называть его сам Черский. Общаясь с народом, он сумел освоить язык и стиль разговора местного населения. Собрал большой материал, касающийся верований, предрассудков, народной медицины и т. д. Он несколько раз читал мне отрывки из своей прекрасно выполненной работы», – сообщает Б. Дыбовский (17).

Процитированный отрывок свидетельствует одновременно о нескольких характерных чертах личности Яна Черского. Во-первых, он показывает уровень владения русским языком Черского, вполне позволявший ему даже выявлять диалектальные тонкости стиля и лексики местного сибирского населения. При этом же обнаруживаются и такие показательные черты его личности как демократичные толерантность и деликатность в общении с местным сибирским населением. Можно полагать, что Черский не желал своим не вполне привычным для этих простых людей именем пробуждать отчуждение между ними и собою, как «чужаком». Поэтому он и адаптировал его в форму, принятую в русскоязычной среде, «с отчеством» (как известно, в польском языке таковое не употребляется) и в произношении, также более привычном русской речи, где оригинал был заменен на русский вариант, внешне созвучный, хотя и абсолютно иной по своей смысловой сути.

Таким образом, поведению Яна Доминиковича Черского, самого себя «перекрестившего» в «Ивана Дементьевича», можно отыскать объяснение. Возможно, даже до некоторой степени оправдать таковое. Предположительный довод этому можно усмотреть в самом политическом курсе жестких гонений царского режима против поборников политической, социальной и национально-культурной независимости Польши (Речи Посполитой) и ее народа. Следствием такой официальной политики самодержавия являлись распространяемые правительственной пропагандой среди русского населения антипольские предубеждения. Вероятно, Ян Черский, прекрасно все это знавший, почитал за благо не афишировать перед простыми сибиряками признаков своего этнокультурного отличия, а тем самым, – не создавать дополнительного предлога для его использования в негативном плане.

Однако если нелегкие историко-политические условия существования в России второй половины 1860-х гг. и последующих десятилетий XIX в. вынуждали (как прямо, так и косвенно) часть ссыльного польского контингента, подобно Яну Черскому, «самоадаптироваться» ко внутрироссийской специфике, вплоть до прямых переделок «на русский лад» своих личных имен (между прочим, полученных в святом крещении!), то современный подход к этому же вопросу – обретает принципиально иной смысл.

Современное частое употребление имени ученого Черского (и не только его одного) в версии полуторавековой давности уже нельзя расценивать иначе, как новейший рецидив вульгарно-упрощенческой русификации. Последняя наносит серьезный ущерб адекватности восприятия этой выдающейся исторической личности и любых иных, ей подобных. Тем самым, в новейших исторических условиях рассматриваемый вопрос, наряду с первоначальной его культурно-ментальной сущностью, приобретает еще и серьезное идеологополитическое звучание.

Впрочем, пишущий эти строки полагает, что несправедливым было бы совершенное игнорирование владения Черского белорусским языком (видимо, свидетельство как раз такого рода и обнаружил господин В. Ермоленко). Наиболее вероятно, что оно относится к чисто разговорному, бытовому уровню. Черский вполне мог в какой-то мере знать этот язык с детства. Само собою разумеется, что это еще совсем не равнозначно подтверждению белорусской национальной принадлежности героя нашего очерка. В доказательство высказанного суждения приведем современные данные о Беларуси: «2/3 населения страны заявили о свободном владении белорусским языком, количество жителей страны, утверждающих, что они разговаривают по-белорусски дома, составило 2 073 853 человек, назвавших себя белорусами, и 153 271 других национальностей (в том числе 120 378 поляков)» (выделено автором статьи. – Б. Ш.) (18). Если такое наблюдается в наше время, то не менее органично могло иметь место и в историческом прошлом. Более того, указанный документ (сам по себе еще требующий квалифицированной атрибуции в качестве полноценного исторического источника!) подкрепляет выдвинутую автором данного очерка гипотезу о характерной этнокультурной специфике региона исторической Литвы, откуда происходил Ян Черский

Итак, непредвзятый анализ данных о языковых признаках национальной принадлежности Яна Черского показывает, что все выявленные по этой теме свидетельства не представляют бесспорных свидетельств предполагаемой его белорусской национальной принадлежности.

III. Остается еще третий «аргументационный ряд» вокруг национальной идентификации Яна Черского: установление ментально-культурных личных предпочтений последнего, в том числе и соответствующего его национального самоощущения, если в рассматриваемом конкретном случае вообще возможно вести речь о подобных. Только на первый взгляд, указанный аспект выглядит несложным. Кажущаяся простота этой задачи видится, на первый взгляд, «всего лишь» в отыскании прямого подтверждения самим Яном Черским «своей национальности». Но в том-то и дело, что герой нашего исследования практически не оставил никаких прямых заявлений по интересующему нас вопросу. Именно поэтому ныне мы можем прибегнуть лишь к косвенным способам его разъяснения.

То, что в продолжение всей жизни у Черского не возникло какого-либо повода для конкретного декларирования собственной национальной принадлежности, по мнению автора очерка, не было случайным. Можно предположить, что в значительной степени это предопределено самой спецификой его биографии. Еще юношей Черский стал участником Январского польского восстания. Вместе с единомышленниками вступил он в вооруженную борьбу за независимость своего отечества. Это было вполне в духе крылатой фразы «Еще Польша не погибла, покуда мы живы!» – из повсеместно известной (несомненно, и Яну Черскому, в том числе) «Мазурки Домбровского», впоследствии ставшей и поныне являющейся вдохновенным гимном возрожденного польского государства.

Можно заключить, что все отмеченное нами в процессе исторической реконструкции социокультурного портрета юного Яна Черского и составляло фактическую кульминацию его этнополитического самоопределения. Он осознавал себя равным в среде соратников, происходивших из восточной, литовской провинции обширной исторической польской государственности – Речи Посполитой (или, как по-польски обозначается это, с ее восточных «крэсов» («пограничья»). Вполне закономерно он ощущал себя ее гражданином, поляком. Естественно, что все отмеченное скреплялось непосредственным его личным включением в национально-освободительное польское движение. Едва ли от Черского требовалось еще какое-либо иное, специальное декларирование собственной польской национальной принадлежности.

Ян Черский и жил, и поступал как польский патриот. Именно так его воспринимали товарищи по окружению, в том числе и в сибирской ссылке. В самом деле, чего еще можно было ожидать и тем более, требовать от 18-летнего юноши, непосредственно участвовавшего в освободительном выступлении за независимость Польши и заплатившего за это нелегкими изломами личной судьбы. Однако при том же, что вполне естественно, он и не являлся непосредственным идеологом национального движения и не вдавался в какие-либо специальные теоретические дискуссии с изложением своей трактовки национального вопроса. И у нас нет никаких оснований для оспаривания обоснованности подобной его позиции.

Юноша Я. Черский стремился к воссозданию Польши, свободной от ее поработителей, искренне желал, чтобы она стала демократическим государством, где все граждане, вне зависимости от национальной, конфессиональной, сословной принадлежности, получили бы равные права, наряду и с равными обязанностями в собственном общем польском отечестве. Именно так было заявлено в первом манифесте Временного Национального правительства в Январском восстании 1863 г. Нам представляется объективно обоснованным расценить Яна Черского как вполне типичного представителя оппозиционно настроенной польской шляхетской молодежи с восточных «крэсов» исторической Речи Посполитой.

Как и большинство указанной социальной среды в современную ему эпоху (не забудем о соблюдении принципа историзма!), Черский очевидно разделял широкие демократические взгляды. Сторонникам таковых в пору кануна и развития событий Январского восстания 1863 г. в мульти-этнокультурном пространстве литовских «крэсов» Речи Посполитой (Польши) будущее независимое польское государство виделось как построенное на доминирующем равенстве всех его граждан (поляков), без каких-либо национальных (региональных) различий и претензий. По мнению автора очерка, Черский во всей своей деятельности, включая и сибирские годы жизни, придерживался именно этого убеждения, хотя напрямую и не пропагандировал его. С нашей точки зрения, тем же самым объясняется и то, что Черский никогда не акцентировал внимания ни на каких-либо проблемах национального характера вообще, ни на своей собственной национальной принадлежности, в частности.

Безусловно, мы не располагаем достаточными сведениями, чтобы составить во всей возможной полноте представление об идейно-политических взглядах Я. Черского. Однако существуют некоторые указания на то, что ему были свойственны довольно радикальные демократические воззрения. Можно предположить даже, что в Январском восстании он сочувствовал идеологии левого крыла партии «красных». Основание судить об этом отчасти (хотя и с определенными недомолвками) дают упоминания уже ранее цитируемого нами Б. Дыбовского.

По затронутому поводу Дыбовский свидетельствует: «Черский перебрался за город [имеется в виду Иркутск. – Б.Ш.], […] туда же перенес все свои рукописи. «Рабочая слободка», как называют тот район, заселена рабочим людом, настроенным социалистически, а может и коммунистически. В дебатах с этим пролетариатом Черский излагал там принципы благородного социализма. Я старался убедить Черского, что принципы «месть, кровь» должны быть целиком устранены из сферы деятельности социализма, что только справедливость, право, прощение давнишних провинностей может обусловить благотворное существование социалистической партии. Вообще я видел, что характер нашего польского общества сменился на демократический. […] (19).

Содержание приводимой цитаты выглядит не вполне ясным. Однако во всяком случае оно позволяет составить представление о том, что Черскому, как и его старшему товарищу, демократические (и даже социалистические) принципы не только не были чужды, но возбуждали к ним интерес, служили предметом оживленной дискуссии обоих по поводу их толкования.

Уже отмечалось ранее, что в изначальных пределах насильственно расчлененной Речи Посполитой, которую повстанцы стремились возродить, проживали не одни лишь поляки, но также – ряд иных народов и национальных групп. Критерии всех последних в то время еще только складывались. Следует учитывать, что тогда они не были идентичны современным титульным национальностям региона и не могли вполне соответствовать их нынешним критериям. Здесь оказывается уместно вновь напомнить о принципе историзма, важность соблюдения которого при изучении подобной проблематики подчеркивалась уже неоднократно в данном очерке. Как показывают недавние научные дискуссии по рассматриваемой теме, процесс происходившего генезиса современных народов в отмеченном регионе до сих пор еще не изучен во всей надлежащей полноте даже непосредственными специалистами и нуждается в будущих целенаправленных исследованиях (20). Само название «поляки» в эпоху Январского восстания воспринималось не только как обозначение одной лишь конкретной национальности, но и как собирательное определение граждан одного отечества – Польши. При этом оба смысловые значения данного слова вполне уживались и сосуществовали. Логично предположить, что и Черскому было свойственно подобное двойственное восприятие указанного определения.

Дальнейшее становление ученого как личности происходило уже в нелегкой повседневности сибирской ссылки. Там происходило его гражданское мужание. Во все углублявшемся поглощении Я. Черского проявившимся собственным его призванием к научной деятельности в естественнонаучном направлении, он как исследователь не располагал достаточными возможностями, но, подчеркнем это еще раз, явно и не стремился к откровенному выражению и развитию своих воззрений по национальной тематика.

IV. В заключение необходимо задаться еще одним немаловажным прикладным аспектом рассматриваемой нами проблемы: если уж имя Яна Черского предстает символом в титуле общественной организации национальной культуры белорусов, быть может, его прямой исторический носитель (если даже и не был он бесспорным белорусом) каким-то образом способствовал сохранению, изучению или популяризации культурного наследия белорусов, их истории, фольклора, ментальности и тому подобного? Естественно, из рассмотрения в подобном ракурсе Яна Черского следует полностью исключить результаты его исследований природно-научного характера, по существу не имеющие никакого отношения к Беларуси. Очевидный итог характеристики Я. Черского с обозначенной гипотетической позиции, на базе всей совокупности имеющихся в нашем распоряжении данных, приводит к следующей непреложной констатации: в области национальной белорусской культуры Ян Черский не имел никаких когда-либо установленных заслуг.

Таким образом, всестороннее объективное рассмотрение массива источниковых данных, выявленных современными исследовательскими методами, убедительно доказывает: заявление Иркутского товарищества белорусской культуры о том, что широко известный выдающийся ученый-самородок, борец за независимость Польши и политический ссыльный Ян Черский был белорусом, в свете суммарных источниковых данных по этому вопросу выглядит не просто недостаточно убедительным, но и во многом прямо им противоречащим. То, что в Сибири Я. Черский мог хотя бы отчасти олицетворять национальную белорусскую культуру, свидетельства вообще отсутствуют. Из этого вытекает заключение: приписываемые Яну Черскому характеристики следует расценивать как примеры новейшей этнокультурной агиографии, рассматриваемой выдающейся исторической личности.

Как же в выясненных нами обстоятельствах следует относиться к упомянутому и проанализированному самоназванию Иркутского общества (товарищества) белорусской культуры? Как оно должно быть воспринято иными национально-культурными центрами, в том числе польским, и прочими?

Прежде всего, автор очерка считает крайне важным подчеркнуть, что в данном вопросе необходимо придерживаться максимально взвешенного и лояльного подходов. Однако и руководству белорусского общества надлежит со всей ответственностью признать самоназвание своей организации недостаточно продуманным, а потому закономерно вызывающим обоснованные нарекания относительно очевидных натяжек в столь деликатных областях как историческая память и межнациональные отношения. Из отмеченного следует сделать надлежащие выводы. Автор предполагает, что они должны состоять в необходимой профилактике допущенного в символике общества значительного промаха и соответствующем компенсировании его дальнейшей практической деятельностью центра культуры белорусов Приангарья.

В соответствии с мудрой народной поговоркой, гласящей: «назвавшись груздем…», необходимо на уровне руководства Иркутского общества (товарищества) белорусской культуры (ИО(Т)БК) признать, что использование имени Яна Черского в качестве символа последнего равнозначно аксиоматичному включению общества в последовательное решение целого комплекса соответствующих насущных задач.

Из таковых видится принципиально важным для деятельности Иркутского общества белорусской культуры – определение одной из приоритетных и непременных его задач перманентное уделение серьезного внимания, наряду с историей собственно белорусов, также истории и соседних народов, развивавшихся в рамках государственности, являвшейся для всех них общей «исторической родиной». Здесь подразумеваются именно аутентичные исторические полиэтнокультурные среда и контекст, в которых, в частности, формировалась и личность Яна Черского.

Примечания

1. О недостаточной адекватности терминологического обозначения всего предмета научного изучения как «поляки в Сибири» велась речь в работе: Шостакович Б.С. «Польско-сибирская» история: методологические подходы к ее изучению и осмыслению на рубеже XX–XXI вв. // Известия Иркутского государственного университета. Серия история. № 1. Иркутск, С. 178–195. В качестве примеров работ по национальной специфике ссылавшегося в Сибирь контингента, упрощенно трактуемого в качестве «поляков», отметим: Дятлов В.И. Полония и «новые диаспоры» в современной России // Полонии в Сибири, в России и в мире: проблемы изучения. Материалы Международного научного симпозиума (Иркутск, 8–12 сентября 2004 г.). Иркутск, 2006. С. 8–16; Карнаухов Д.В. Исторический миф как фактор стереотипизации взаимного восприятия поляков и русских // Там же. С. 17–31; Шостакович Б.С. К постановке задач изучения сибирских полоний в историческом прошлом и настоящем // Там же. С. 32–45; Мулина С.А. Образ поляка в Сибири // Миграции и диаспоры в социокультурном, политическом и экономическом пространстве Сибири. Рубежи XIX–XX и ХХ–XXI веков. Иркутск: Оттиск, 2010. С. 502–518.

2. См.: Черский И.Д. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И.Д. Черском и А.И. Черском. Иркутск : Ирк.. кн. изд-во. 1956.

3. Обручев С.В. Основные этапы жизни и творчества И.Д. Черского // И.Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма ... С. 9.

4. См.: http://www.zavtrasessiya.com/consp/bel/9.html; Wikipedia.

5. Рудаков О.В. Поляк в Сибири – национальность или призвание? Католик для россиян – верующий, или польский патриот? // Полонии в Сибири, в России и в мире: проблемы изучения. Материалы международного научного симпозиума (Иркутск, 8–12 сентября 2004 г.). Иркутск, 2006. С. 162.

6. Там же. С. 161.

7. Там же.

8. Дыбовский Б. Ян Черский (Биография) // И.Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И.Д. Черском и А.И. Черском. Иркутск: Ирк. кн. изд-во, 1956. С. 327–336.

9. См.: Шостакович Б.С. О характере сибирского мемуарно-очеркового наследия Бенедыкта Дыбовского и задачах его изучения // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. – февр. 1917 г.). Иркутск, 1989. Вып. 11. C. 6–25.

10. Дыбовский Б. Ян Черский… С. 334–335.

11. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D7%E5%F0%F1%EA%E8%E9,%C8%E2%E0%ED_ %C4%E5%EC%E5%ED%F2%FC%E5%E2%E8%F7 Черский, Иван Дементьевич; Ермоленко В.А. Белорусы и Русский Север, 2009.

12. Дыбовский Б. Ян Черский… С. 327.

13. Там же. С. 329.

14. Серошевский В.Л. Воспоминания // Серошевский В.Л. Якутские рассказы, повести и воспоминания. М., 1997. С. 532, 516.

15. Обручев В.А. Моя встреча с Черским // И.Д. Черский. Неопубликованные… С. 323, 324. Следует пояснить, что детство и юность В. А. Обручева прошли в Польше, где служил его отец, кадровый офицер. К тому же и его бабушка по отцу, Эмилья Тымовская, – была полькой. См. об этом, в частности: Корольков А. Т. Два великих однокурсника: В. А. Обручев, К. Я. Богданович // Польские исследователи Сибири. СПб.: Алетейя, 2011. С. 19–20.

16. Там же.

17. Дыбовский Б. Ян Черский… С. 331.

18. Wikipedia. Белорусский язык.

19. Pamiętnik Dra Benedykta Dybowskiego od roku 1862 zaczawszy do roku 1878. Lwow, 1930. S. 596.

20. Подробно об этом см.: На путях становления украинской и белорусской наций: факторы, механизмы, соотнесения. [Материалы круглых столов, проведенных Отделом восточного славянства Института славяноведения с апреля 2001 г. по май 2003 г.] / под ред. Л.Е. Горизонтова. М.: Ин-т славяноведения, 2004.

Опубликовано: Сибирская ссылка. Сборник научных статей. Иркутск: Оттиск. 2011. Выпуск 6 (18).


Возврат к списку

  Rambler's Top100