История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

15-08-2013

История уголовной ссылки в Иркутскую губернию в XVII–начале ХХ в.

Автор: Иванов Александр Александрович

История заселения и освоения Иркутской губернии неразрывно связана с уголовной ссылкой. Со времени прихода в эти места русских ссылка являлась важнейшим элементом колониальной политики государства. Земли у Байкала заселялись не только казаками и вольными людьми, среди первых жителей были и те, для кого приход сюда стал пожизненным наказанием.

Отечественная историография в истории ссылки в Сибирь, как правило, выделяет два периода – московский и петербургский. Ссылка московского периода имела свои особенности. Она была начата практически сразу же после похода Ермака. Задача колонизации новых территорий заставляла использовать ссылку не только как средство для наказания и изоляции, но и как способ заселения Сибири, организации здесь «государевой службы». При этом провинившихся в чем-то служивых людей, казаков, детей боярских, отправляя в ссылку, по существу лишь перемещали на новые необжитые места, стремясь поручить им выполнение в «сибирской украйне» трудных, важных и далеко небезопасных дел. Личные качества человека, его способности и знания, потребность в нем государства, а не его вина, определяли и место наказания.

Труд ссыльных составлял «службу», само состояние ссыльного определялось как «чин». Преступники ссылались: собственно в службу, в посад и пашню. Ссылавшиеся в службу приверстывались в Сибири в дети боярские, в казаки конные или пешие и подчинялись общему ее порядку, установленному для прочих служилых людей с немногими ограничениями, например, не могли быть перемещаемы из города в город, или из чина в чин без разрешения московского правительства. Ссылка в посад заключалась в том, что ссыльный прописывался в посадские тяглые люди в назначенном ему городе. Его положение не отличалось от положения обычных посадских людей.

Ссылка на пашню имела для Сибири исключительное значение: отсутствие своего хлеба сдерживало колонизацию края, делало положение гарнизонов неустойчивым, зависимым от далекого центра. Государство всерьез заботилось о пашенных ссыльных: им отводилась лучшая земля, выдавались орудия производства, а также ссуда на «обзаводство» скотом. Часть урожая такой ссыльный был обязан сдавать государству, часть – оставлял себе.

Первые ссыльные в Прибайкальепоявились, по всей видимости, в Илимском воеводстве. О систематической ссылке в эти края можно говорить применительно к 1640-м годам. В отписках, окладных, переписных книгах, челобитных за 1640–1650-е гг. упоминаются десятки имен ссыльных: Петрушка Остафьев Аксамитов, Иван (Ян) Зуб, Стенька Константинов Красноштан, Карпик Никитин Кузнец, Ивашко Еремеев Микулко, Оська Васильев Подкаменный, Василий Григорьев Пятняный, Мишка Иванов Сапожник, Васка Семенов, Игнатий Денисов Сирота, Захарка Федоров Хорошев, Тимофей Григорьев Шибеник… Бóльшая часть этих ссыльных – выходцы из «черкашен», «черкасов», т. е. запорожских или украинских казаков, высланных в Сибирь за мнимые или действительные «измены». Все они были «пашенными ссыльными» и пахали государеву десятину. Их дворы дали основание многим деревням обширного Илимского воеводства: Грицкой, Гребени, Кривой Луки, Никулиной, Подкаменной, Рыковой, Сидоровской, Юксеевой. [Красноштанов Г.Б. Никифор Романов Черниговский: документальное повествование. Иркутск, 2008. С. 41-130.].

Среди илимских ссыльных этого периода встречаются и люди более знатные: например, Никифор Романов Черниговский, польский военнопленный, принятый на русскую службу в 1634 г. За попытку «бежать в Литву» он был выслан в Енисейск, затем отправлен на Лену и жил в Илимске, Киренске, Усть-Куте, служил здесь пятидесятником или приказчиком. Обличенный доверием местных властей, ездил в Москву, отвозил государев ясак. В 1666 г. Черниговский вместе с илимскими казаками, среди которых были и ссыльные, самовольно «ушел» на Амур, отстроил Албазинский острог и без поддержки правительства удерживал его в течение десяти лет, возобновив тем самым в регионе русское присутствие.

Стремясь к прочному освоению новых сибирских территорий, московское правительство отправляло на государеву пашню в первую очередь людей семейных, приживавшихся здесь гораздо лучше одиноких ссыльных. Это хорошо видно и на примере «илимских черкас»: в 1644 г. из Ени­сейска сюда прибыло 17 казацких семей в составе 56 человек и только трех холостых. В 1653 г. было отправлено еще 18 семей (62 человека) и лишь 5 одиноких ссыльных. Все они были определены на пашню, при этом семейные адаптировались к сибирским условиям гораздо эффективнее: среди бежавших в 1656 г. в Даурскую землю илимских крестьян, например, не было ни одного семейного «черкаса». [Шерстобоев В.Н. Илимская пашня: В 2 т. Т. 1: Пашня Илимского воеводства XVII и начала XVIII века. Иркутск, 2001. С. 510.].

В Сибири быстро обустраивались люди, хорошо знакомые с крестьянским трудом, умевшие грамотно распорядиться получаемой помощью. Однако среди ссыльных казаков были и нерадивые, не стремившиеся к работе на земле. Приведем характерную цитату из донесения воеводы И. Зубова, обвинявшего в 1672 г. часть илимских ссыльных в праздности и бражничестве: «И твоя, великого государя, ссуда денежная и хлебная, и лошади, и пашенные заводы: ральники и косы, и серпы, и топоры всякие, теряютца. Покиня твою, великого государя, десятинную пашню, бегают безвесно, неведомо куды и ссуду, и подмогу уносят. А поруки на них, без­домовых людей, в твоей, великого государя, ссуде и в подмоге, держать некому – нихто не ручаетца». [Там же. С. 511.].

Судьба ссыльных в Илимском воеводстве определялась нередко и сугубо местными потребностями: прибывший на государеву пашню, в зависимости от обстоятельств, мог быть поверстан в пешие или конные казаки. В.Н. Шерстобоев описывает случай с ссыльным Потапом Кустовым: узнав, что в Илимске освободилось место пешего казака, тот подал воеводе соответствующую челобитную. Приказная изба дала по этому поводу подробную справку – сколько полагается жалованья женатому пешему ка­заку: «денег 5 рублей, 2 чети полторы осмины ржи, 2 чети овса, 11/2 пуда соли в год». Прикинув оставшийся в запасе провиант, воевода распорядился приверстать Кустова в пешие казаки по Илимскому острогу вместо посланного в Дауры служилого человека Микиты Черемисинова, дав «оклад» ушедшего. Также было приказано «провести» Кустова «по чи­новной книге к вере, приправить его имя в окладных имянных книгах и послать об этом ведомость в хлебный стол».

Пашенный ссыльный, просивший перевести его в службу, должен был найти поручителей. Так, автор «Илимской пашни» приводит поручную запись, согласно которой за человека, сосланного в Илимск 10 лет назад, поручились: сын боярский, казачий десятник и четыре слу­жилых человека. При этом, поручная была очень проста: если ссыльный возьмет жалованье и «скажется в нетях», то все убытки взыскивались с поручителей. [Там же. С. 516.].

Становление и развитие Иркутска-города также напрямую связано с уголовной ссылкой. Среди первых жителей было много ссыльных, отправленных сюда или в казачью службу, или в посад. Так, писцовая книга за 1886 год содержит имена тринадцати ссыльных, проживавших в Иркутске и его окрестностях в этот период. Большая часть из них – одиннадцать человек – были людьми «посадцкими» и лишь двое – несли казацкую службу. Все ссыльные были присланы в Иркутск из центра страны, при этом восемь человек являлись уроженцами Москвы, а другие – Переславля-Залесского, Нижнего Новгорода, Пскова.

Писцовая книга фиксировала имя ссыльного, его социальный статус до высылки в Сибирь, род занятий и семейное положение в Иркутске. Например: «двор, а в нём иркуцкой казак Андрей Савельев сын Москвитин; по сказке ево, родом, де, он москвитин, служил во дворе стольника Тимофея Богдановича Дубровского, а в Иркуцкой, де, прислан он по указу великого государя и по грамоте в казачью службу тому ныне 19 лет при приказном енисейском сыне боярском при Андрее Барнушлёве, а служит, де, с пашни великого государя за хлебное жалованье, детей у него сын Федка, 25 л. в казачьей службе, женат». [Иркутск. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1883. С. 4-12.].

Большинство иркутских ссыльных имели семьи: 69,2 % были женаты. Из писцовой книги непонятно, когда обзавелись семьями ссыльные – на родине или уже в Иркутске, однако опять же, как и в Илимске, можно проследить общую закономерность: в этот период московское правительство стремилось заселять Сибирь в первую очередь ссыльными «с женами и детьми».

Уголовная ссылка XVII века была «вечной»: независимо от рода и места службы такие ссыльные уже не возвращались из Сибири. Вместе с тем, внутри региона они, руководствуясь потребностями местных властей, могли перемещаться из края в край. Например, часть иркутских ссыльных ранее несли казацкую службу в Енисейске и Братском остроге и лишь по прошествии значительного времени направлялись в Иркутск. В 1691 г. иркутский воевода Л.К. Кислянский в отписке князю Я.И. Вяземскому сообщал, что отправляет обратно в Енисейск казака Ив. Хломина, пришедшего в Иркутск в 1688 году «за ссыльными людьми в провожатых», которому «по нынешний, 1691 год, денежного, хлебного и соляного жалованья ничего не давано». В отписке илимскому воеводе «господину Еремею Ларионовичу» Кислянский просит сыскать и отправить к нему в Иркутск крестьянина Юдку Сидорова да ссыльного Тимошку Байдикова. [Новые данные к истории Восточной Сибири XVII века (г. Иркутска, Иркутского Вознесенского монастыря, Якутской области и Забайкалья). Иркутск, 1895. С.157.]

Ссыльные казаки по роду своей службы «передвигались» из Иркутска не только дальше на восток, что было бы логично и оправдано: государство «прирастало» новыми землями именно на востоке, но и в обратном порядке, если того требовали обстоятельства. Вот, например отписка Л.К. Кислянского великим государям о переводе в Иркутск баргузинских казаков и всяких чинов жителей.: «…холоп ваш, Левка Кислянский, челом бьёт: В прошлом во 196-м (1688) году мая в 25 день, в наказе Вашем, Великих государей, каков дан мне, холопу вашему, из Сибирского приказа, за прописью дьяка Михаила Прокопьева, написано: ведомо де вашим великим государям учинилось, что на Байкале, в Баргузинской переведены из Енисейска енисейские служилые люди на вечное житье и велено им служить с пашен без хлебного жалованья. А наперед сего на Байкале пашен не бывало, потому что места лесные и ясашные. И тех служилых людей, которые в байкаловских острогах на вечное житье из Енисейска переведены и которые сами поселились, велено по вашему в. государей указу, тех всех жителей перевести всех в ыркуцкой, чтоб в байкаловских острогах они, служилые люди, пашен не заводили и лесов под пашни не сбили и не жгли, и от того бы де зверь не выводился. Да и впред в байкаловских острогах на вечное житье служилым и иным всяких чинов людям жить и пашен заводить отнюдь не велеть». [Там же. С. 214.].

Со временем масштабы ссылки в Иркутск в казачью службу, а также в посад, только увеличивались. Так, в 1699 г., согласно «Имянной иркуцким ружникам и обротчикам и всяких чинов служилым людям книги царя великого князя Петра Алексеевича» здесь на «вечном житье» числись служилые «сургуцкие» Емельян Вертнов, Семен Анисимов, Яков Лосев, Алексей Кузнецов, Игнатий Ильиных, Роман Самострелов, Иван Перфильев..; «туринцы» Андрей Мамаев, Иван Галактионов, Андрей Туголуков, Гаврило Ребров, Иван Казаков, Тимофей Чукреев, Иван Давыдов..; «верхотурцы» Григорий Брюхов, Козма Белокуров, Никита Захаровых, Ларион Пестов, Кирило Лескин, Григорий Сарматов..; «березовцы» Савва Айдаров, Сергей Рагозин, Стефан Нехорошев, Иван Бериданов… – всего около семидесяти человек. В отписке воеводы Николаева за тот же год приводятся имена еще 20 ссыльных казаков и служилых: Пахомий Сидоров, Ивашка Солдат, Тишка Шорник, Федка Утин, Калинка Углов, Никишка Лапин, Федка Пирошков.., а всего почти 90 фамилий. Если учесть, что население Иркутска в 1699 г. достигло 1000 человек, получим, что удельный вес ссыльных составлял здесь не менее 9 %. [Первое столетие Иркутска. Издание В.П. Сукачева в память 250-летия Иркутска. СПб., 1902. С. 24-27, 32].

Окрестности Иркутска заселялись также ссыльными. С 1670–1680-х гг. здесь стали возникать заимки крестьян, среди которых немало было сосланных «за вины», а также «присыльных» из «беглых» – самовольно ушедших в Западную Сибирь, здесь пойманных и высланных дальше, к Байкалу. Начало деревни Смоленщины, например, было положено двором Митки Смоленского, сосланного «в десятинную пашню в Иркуцкой острог». В 1673 г. присыльные крестьяне Иванов, Каменев, Казаков, Андреев заселили земли «вверх от Иркутского острога по Ангаре реке на правой стороне у Курмы речки», где пахали «великих государей пашню». В эти же годы населялись ссыльными деревни Разводная, Панова, Уксусова, Щукина, Каргаполова. [Кашик О.И. Из истории заселения Иркутского уезда в XVII–начале XVIII вв. // Ученые зап. Иркутского государственного педагогического института. Благовещенск, 1958. Вып. XVI. C. 230, 231]

В 1680 г. в Иркутск прибыла партия ссыльных крестьян из Олонецкого уезда, из Москвы, из вотчин Тихвина монастыря, отставные подьячие, посадские люди. Основная часть прибывших были поселены в деревнях Уриковской и Кудинской слободы. В 1681 г. уриковские крестьяне просили увеличить им земельные наделы, так как «на тех отводных землях вновь поселены присыльные пашенные крестьяне Дениско Иванов с товарищи». За счет пополнения ссыльными число дворов Уриковской слободы выросло к 1682 году с 16 до 20. Также увеличилось число дворов в Кудинской слободе, в деревне Талкинской количество дворов за десятилетие утроилось, с 9 до 27. [Там же. С. 238]

В эти же годы поступили коллективные челобитные о выдаче подмоги на 38 семей из Хомутовской слободы от Герасима Иванова, Ивана Степанова, Данилы Иванова, Лариона Фадеева, Филиппа Антонова, Ивана Емельянова, Дмитрия Васильева, Алексея Федорова, Степана Иванова, Филиппа Петрова. В книгах за 1693 г. помечено: «новоприсыльные пашенные крестьяне Хомутовской деревни великого государя десятинной пашни, пашут по полдесятине в поле рожью вместо ярового». [Там же. С. 239].

Прибывшим ссыльным государство оказывало подмогу в виде денежной и материальной помощи, а также ссуды, подлежавшей возвращению. В первые годы заселения здесь преобладала натуральная подмога, ее размеры зависели от величины десятинного оклада. В 1681–1682 гг. обычно давали на десятину по 10 рублей и на десятину в ссуду – по 6 четвертей ржи и по 6 четвертей ячменя. Уже в 1681 г. близ Иркутска на пашне было около ста «ссыльных людей». [Там же. С. 237]

Не все пашенные ссыльные мирились со своей долей, немало бежало дальше на север или в Дауры. Так, в 1691 г. Л.К. Кислянский в отписке илимскому воеводе «господину Еремею Ларионовичу» просил сыскать и отправить к нему в Иркутск крестьянина Юдку Сидорова да ссыльного Тимошку Байдикова. В другой отписке за тот же 1691 г. речь шла о поиске беглого удинского ссыльного Офоньки Семенова Лыхи. Для его поимки и доставки в Илимск был отправлен казак Ф. Челюшин, который «Офоньку нашел в Илимском уезде у пашенного крестьянина у Терешки Павлова, а тот де, Терешка, Офоньке тесть. И на заимке де у себя он, Терешка, с ссыльным, беглым человеком, с зятем своим с Афонькою Лыхою, да с пашенным крестьянином с Абакшею, ево, Федьку, били и увечили и отбили у него, Фетки, лошадь с седлом и с потники, топор, да шубу баранью». [Новые данные к истории Восточной Сибири XVII века… Иркутск, 1895. С. 157.]

С приходом XVIII в. связано начало ссылки петербургского периода. В это время возникает принципиально новый вид наказания – каторжные работы. Указами Петра I каторга была официально включена в государственную карательную систему и быстро превратилась в одно из самых массовых и распространенных наказаний. Главным элементом такого наказания были тяжелые принудительные работы. Первые каторжные ссылались в Азов на парусные гребные суда, строили Петербург и Рогервик.

Не была забыта и сибирская окраина: 11 января 1708 г. указом Петра предписывалось селить крестьян с женами и детьми на заводских пашнях. В 1722 г. 10 апреля последовал указ о ссылке преступников в Даурию на серебряные заводы и о переводе 300 семейств туда же для поселения на удобных к хлебопашеству землях. С 13 октября 1731 г. разрешили переводить в состав заводских крестьян ссыльных, и эта мера становится постоянной. В 1762 г. были изданы узаконения о прекращении ссылки на Колыванские заводы колодников и о селении их на дистанциях от Тобольска к Иркутску до Нерчинска, а также о ссылке преступников в Рогервик и в Нерчинск, смотря по близости расстояния этих мест от места жительства ссылаемого. [Щеглов И.В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. Сургут, 1993. С. 172– 176.]

Продолжалось и удаление в Сибирь «в службу», «в посад» и «на пашню». Еще 17 ноября 1680 г. состоялся боярский приказ о ссылке в Сибирь «на вечное житье на пашню с женами и с детьми тех воров, которые объявятся в первой или двух татьбах». В видах скорейшего заселения края в 1700 г. государь распорядился о высылке в Нерчинск беглых крестьян из России с их семействами, которые будут найдены в Сибири. О том, что такое распоряжение было дано тобольскому воеводе, следует из указа от 1 февраля 1701 г. нерчинскому стольнику Бибикову для управления казенными, земскими и военными делами. В статье 10-й указа предписывалось расследовать о притеснениях и злоупотреблениях боярского сына Петра Мелешкина, который в 1697 г. повел из Тобольска семейства беглых верхотурских крестьян в числе 624 душ. Из этого числа крестьян в 1700 г. пришло в Нерчинск только 403 души, остальные или умерли, или бежали. Пришедшие в Нерчинск были посажены на пашни. [Краткий очерк истории Забайкалья от древних времен до 1762 года. Сост. В.К. Андриевич. СПб., 1887. С. 135.].

По указу от 15 июля 1729 г. в сибирскую ссылку из центра страны стали отправлять бродяг и беглых. Очередной импульс сибирская ссылка получила указом 1754 г., заменившим смертную казнь для преступников удалением их за Уральский камень. В 1763 г. последовал указ о формировании в Сибири, «для защищения этого края», пяти пехотных и двух конных полков из вывозимых из Польши беглых российских подданных и о поселении тех из них, которые в военную службу негодны, в Нерчинском и Селенгинском уездах для распространения хлебопашества. [Щеглов И.В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири: 1032–1882 гг. – Сургут, 1993. С. 172– 176.]

В начале XVII в. продолжалась ссылка и в Илимское воеводство. В этот период среди ссыльных «в пашню» стали преобладать люди, далекие от крестьянского труда. Придя на место наказания, они вскоре подавались в бега, какую-то часть из них возвращали, однако бóльшая часть беглецов стала пополнять ряды бродяг и преступников. Например, из 17 человек, поступивших в 1702 г. из Енисейска и Красноярска, по дороге бежало шестеро. В чис­ле беглецов один был «роздьяконом», а двое – «Кузнецкой слободы тяглеца Карпова жена Савостьянова Домна с сыном». Среди достигших Илимска, находилось четыре крестьянина, пять стрель­цов, двое крепостных, один красноярский пеший казак, один «роздьякон» из Тулы, один подьячий и один тяглец». Всего в 1700–1702 гг. в Илимск было направлено 69 ссыль­ных, из них 50 пришли к месту назначения, а 19 бежали. В последующие годы бежало из этой партии еще 10 человек. Более или менее прочно устроилось, став пашенными крестьянами, лишь семь ссыльных. [Шерстобоев В.Н. Илимская пашня: В 2 т. Т. 1: Пашня Илимского воеводства XVII и начала XVIII века. Иркутск, 2001. С. 513]

В 1720–1730-е годы доля крестьян в партиях ссыльных, поступавших в Илимское воеводство, продолжала уменьшаться. Так, в 1729 г. из Тобольска в Илимск «во крестьяне» был прислан 71 человек. Среди них оказалось: 39 солдат, 8 крепостных, 8 монастырских крестьян, 9 государственных крестьян, ученик рабочего полотняной фабрики, посадский и «церковник». Таким образом, почти 55% ссыльных этого года являлись бывшими солдатами, 35% – были из крестьян и 10% – из прочих сословий. Можно предположить также, что из общего числа ссыльных на пашню лишь каждый третий прижился на новом месте, остальные 2/3 самовольно отправились искать лучшей доли в иные места. [Шерстобоев В.Н. Указ. соч. Т. 2: Илимский край во II–Ivxtndthnz[ XVIII века. Иркутск, 2001. С. 621.].

Наряду с высланными «за предерзостное поведение», в ссылку все больше отправлялось уголовных преступников, среди которых немало было и особо опасных. По данным В.Н. Шерстобоева, из 71 ссыльного, прибывшего в Илимск в партии 1729 г., 16 были наказаны за разбой (22,5%), 11 – пошли в Сибирь за кражу (15,5%), еще 11 – за поджоги, ложные доносы, фальшивые паспорта и подделку денег и лишь 25 человек – сосланы за побеги. В партии 1732 года по «разбойному делу» высылались 58 человек – 30,5%. Все они перед отправкой были подверг­нуты жестокому телесному наказанию: у 34 человек вырезаны ноздри, у одного от­резаны уши, 20 биты кнутом, 16 – «наказаны», но как – неизвест­но». [Там же. С. 621.].

Судьба колодников 1730-х гг. заметно отличалась от положения ссыльных конца XVII-го века. Бóльшая их часть не получала пашни, а отдавалась зажиточным крестьянам в работники. Так, в партии ссыльных, прибывшей в Илимск в 1732 г., было 190 ссыльных мужчин, 16 женщин с 9 детьми, а также 6 вольных жен. Все они без исключения были разосланы по волостям и отданы крестьянам в работу. В это время случаи перехода ссыльных в разряд служилых людей встречаются гораздо реже, записаться на государеву службу стало труднее. Однако отмечались и исключения из этого правила. Так, бывший стрелец Петр Щегорин, благодаря своим организаторским способностям, умению читать и грамотно писать, сделал в ссылке «головокружительную карьеру», быстро выдвинулся в первые ряды илимских служилых людей. В 1707 г. он ведал одной из крупных и важных волостей – Киренской, затем до 1720 г. был приказ­чиком ряда других острогов и слобод, добился присвоения ему звания сына боярского и в 1721 г. илимскими служилыми людьми выбран на должность камерира для руководства всеми налоговыми сборами в Илимском воеводстве, а в 1722 г. назначен Иркутским надворным судьей. Дело дошло до того, что воевода адресовал письма к этому бывшему ссыльному не иначе, как: «благородному господину камериру Петру Ефимо­вичу» [Там же. С. 623].

Ссыльные Илимского воеводства привлекались к созданию материальной базы Камчатских экспедиций: пригодных к работе, направляли на строительство судов и на сплав по их Лене. Число ссыльных было весьма значительным: в 1733 г. из Енисейска в Илимск для подготовительных работ было принято 95 ссыльных, в июле 1735 г. прибыло еще 44 человека. В январе 1735 г. лейтенант Ендогуров для работы на дощаниках отобрал 131 ссыльного, а 148 признал негодными «за старостью» и велел отпустить их «жить в тех местах, у кого пожелают». Всего в 1735 г. на «судовую походную работу» было отправлено 615 человек всех чинов, в том числе 240 ссыльных (37,5%). Помимо этого, ссыльные привлекались к заготовкам леса и постройке судов [Там же. С. 392, 402.].

С середины XVIII века отправка ссыльных в Илимское воеводство резко сократилась. При проведении в 1745 г. ревизии в городе было учтено 37 ссыльных, а в воеводстве – еще 340. Из них 55 человек обзаве­лись семьями, 21 ссыльный был зачислен в посадские люди, осталь­ные батрачили или нищенствовали. В этот период в Яндинском остроге проживало 6, в Орленской слободе 4, в Киренском остроге 2 («стары и древни»), в Чечуйском 5 «и оныя в работу не весьма надежны», в Карапчанском погосте – 3, в Братском остроге оставалось 4, в Барлуцкой слободе – 11 ссыльных. Все годные к работе ссыльные в это время были положены в подушный оклад и считались разночинцами или просто жите­лями. Далее, в течение десяти лет о ссыльных в делах воеводской кан­целярии почти не упоминается. [Там же. С. 625. ].

Ссылка этого периода носила также характер опалы: в Сибирь, в том числе и в Прибайкалье, отправлялись политические противники власти, участники заговоров и дворцовых интриг, а также «радетели за истинную веру». По всей видимости, первым известным политическим ссыльным был здесь протопоп Аввакум. В 1653 г. он за «многое безчинство» был сослан «з женою и з детьми в сибирский город на Лену». В декабре этого года Аввакум был в Тобольске, в конце 1655 г. – в Енисейске, в октябре 1656 г. – в Братском остроге. Вот как описал Аввакум свои злоключения: «Егда приехали к порогу, к самому большему, Падуну – река о том месте шириною с версту, три залавка через всю реку зело круты, не воротами што попловет, ино в щепы изломает, – меня привезли под порог. Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишка просто; льет вода по брюху и по спине, – нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью скована окол порога тащили. <…> Посем привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в студеной башне; там зима в те поры живет, да бог грел и без платья. Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьею бил… Перевел меня в теплую избу, и я тут с аманатами и с собаками жил скован зиму всю. А жена с детьми верст с дватцеть была сослана от меня. …Сын Иван – невелик был – прибрел ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков велел кинуть в студеную тюрьму, где я сидел: ночевал милой и замерз было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видел». [Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и др. его соч. Иркутск, 1979. С. 33–34.].

С большим трудом Аввакум под присмотром казаков отряда А.Ф. Пашкова переправился через Байкал и все лето двигался против течения Селенги и Хилка, достигнув осенью 1657 года Иргень-озера, а затем реки Нерчи.

Протопоп вместе со всеми испытывал тяготы этого многотрудного похода – тянул лодки и нарты, несколько раз тонул, голодал. Аввакум ярко и живо сумел описать не только свои страдания, потерю близких (в Забайкалье умерли два его малолетних сына), издевательства, которые он претерпел, но и дал подробное описание озера Байкал, одним из первых подчеркнув значение его ресурсов для предстоящего освоения края. «Около ево горы высокие, утесы каменные и зело высоки, – дватцеть тысящ верст и больши волочился, а не видал таких нигде. Наверху их полатки и повáлуши, врата и столпы, ограда каменная и дворы, – все богоделанно. Лук на них ростет и чеснок, – больши романовскаго луковицы, и слаток зело. Там же ростут и конопли богорасленныя, а во дво­рах травы красныя – и цветны и благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей, – по морю, яко снег, плавают. Рыба в нем – осетры и таймени, стерледи и омули, и сиги, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия в нем: во окиане-море большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нем: осетры и таймени жирны гораздо, – нельзя жа­рить на сковороде: жир все будет». [Житие… С. 46.]. Зиму 1662–1663 гг. Аввакум встречал уже в Енисейске.

Не менее знаменит и другой ссыльный Прибайкалья этого периода – гетман Левобережной Украины Д.И. Многогрешный. У В.К. Андриевича находим соответствующий документ: «В царской гра­моте на имя Туринскаго воеводы Ивана Суздальцева от 23 октября 1673 г., относительно установления более строгого присмотра за людьми ссыльными в Сибирь, изложено: «В прошлых 180 и 181 годах, по нашему Государеву указу, посланы из Москвы в Сибирь в ссылку изменники и клятвопреступники войска Запорожскаго с ее стороны Днепра.... бывший Гетман Демка Игнатовъ... (идет перечисление лиц)... до Тобольска, с Сибирскими служилыми людьми, и с провожатыми, а в Тобольске велено их держать за крепкими караулами, скованных, а из Тобольска велено послать их Демку Енисейскаго уезда в Селенгинский острог, Ваську в Красноярск и т. д.; да в 180 году 1 юля в 19 день, по нашему, Великаго государя указу, посланы в Сибирь в ссылку... (идет перечисление лиц)... Игнашка Пареной, с женою Парасковицею... (опять перечисление), а из Тобольска велено их послать... Игнашку Паренаго в Селенгинск, в пешую казачью службу». [Краткий очерк истории Забайкалья от древних времен до 1762 года. Составил В.К. Андриевич. – СПб., 1887. – C. 42.].

Многогрешный в 1674 г. вместо Селенгинска был отправлен в Иркутск, а в Забайкалье добрался только в 1683-м. В Селенгинске опального гетмана заключили в тюрьму и содержали «с великим бережением». В 1687 г. по приказу Ф. Головина он был освобожден и поверстан в дети боярские. Служил приказчиком Селенгинского острога – чин по тем временам немалый. В конце своей жизни постригся в монахи.

Сибирская ссылка пополнялась не только за счет русских служилых людей. Едва ли не ранее всего применялась ссылка сюда военнопленных, что считалось проявлением милости к своему недавнему противнику. В судебных приговорах этого периода можно было встретить такую формулировку: «Государь помиловал, велел живот дать, приговорил послать в ссылку».

В 1711 г. за Уральский камень было сослано большое количество солдат регулярной шведской армии Карла XII, взятых в плен после битвы под Полтавой и Переволочной. В плену оказалось по разным подсчетам от 20 до 25 тысяч человек. Сначала они размещались в Свияжске, Казани, Азове и Воронеже, затем были отправлены в Сибирь. Самое большое число пленных – до одной тысячи человек – осело в Тобольске, однако кроме этого шведов размещали в Нарыме, Березове, Таре, Томске, Енисейске, Туруханске, Иркутске, Нерчинске, Якутске, Селенгинске, Илимске, Киренске. В Илимске, например, отбывал ссылку «шветцкого полону генерал отъютант Канифер», который занимался здесь выращиванием хмеля и производством вина. [Шерстобоев В.Н. Илимская пашня. С. 119.]

Среди шведов были представители различных мирных профессий – учителя и гувернеры, художники и музыканты, сапожники и портные, аптекари и врачи. Они внесли в сибирское общество европейскую бытовую культуры, новые профессиональные навыки и ремесла. После 1721 г. большинство военнопленных вернулись на родину. [Шебалдина Г.В. Шведские военнопленные в Сибири в первой четверти XVIII века. Москва: Российский гос. гум. ун-т, 2005. С. 44.]

Началом массовой ссылки в Сибирь стали 1760-е годы. 13 декабря 1760 г. был принят указ «О приеме в Сибирь на поселение от помещиков, дворцовых, синодальных, архиерейских, монастырских, купеческих и государственных крестьян, с зачетом их за рекрут». Помещику предоставлялось право самостоятельно определять состав преступления своего крепостного и наказывать его ссылкой в Сибирь. Текст указа гласил: «Объявляется на всенародное известие. Понеже в Сибирской губернии и Иркутской провинции, в Нерчинском уезде состоят к поселению и хлебопашеству весьма удобные места, которых к заселению государственный интерес требует. Того ради правительствующий Сенат приказали: публиковать во всем государстве печатными указами. 1). Кто из помещиков пожелает своих людей и крестьян, также женск пол, которые вместо должных по своим званиям услуг, воровством, пьянством и прочими непристойными предерзостными поступками, многия вред, разорения, беспокойства и убытки приключает, и другим, подобным себе, наивящие к таким же вредным поступкам примеры подает, таковых за оные непотребства, однако же годных к крестьянской и другой работе, летами не старее 45 лет, отдавать к объявленному поселению, коих для помянутого отправления в Сибирь принимать по заручным доношениям, от самых помещиков, или от их поверенных..; а кои из тех людей женаты, то отдавать тех людей с женами; а буде у коих из тех малолетния дети будут, коих сами помещики при отцах и матерях их на то поселение отдать пожелают, за таковых платить тем помещикам из казны по приеме того же дня… за мужеск пол до 5 лет по 10 рублей, а от 5 до 15 лет по 20 рублей, а в 15 лет, не платя денег, зачетать за рекруты ж и за детей, за женск пол платить деньги вполы вышеозначенных. …5). А понеже те принимаемые люди, из каждого места отправляемы быть должны по наступлении лета, водяным путем до Самары; того ради всем тем отдатчикам… людей стараться приводить до наступления летнего времени за месяц или менее, дабы в содержании их при тех городах затруднения быть не могло…». [Российское законодательства Х–ХХ веков. В 9-ти т. Т. 5. М., 1987. С. 496–498.].

После указа от 13 декабря 1760 г., в течение двух лет, правительство приняло, по крайней мере, еще пять законодательных актов, расширявших масштабы ссылки в зачёт рекрут: от 17 января и 15 марта 1761 г., 22 января, 22 мая и 6 августа 1762 г. Как следует из нормативных документов, местом для ссылки первоначально был определен Нерчинский уезд Иркутской губернии. Ссыльные должны были следовать через Калугу по Оке и Волге до Казани, от Казани Камою до Нового Усолья, далее 310 верст пешком до Верхотурья, затем по сибирским рекам до Тобольска и через Томск до Иркутска и Нерчинска.

Первые же партии следующих в Нерчинск ссыльных выявили «узкие места» плана расселения, главное из которых заключалось в отсутствии по дороге необходимого количества продовольствия. К тому же для сопровождения осужденных не хватало конвойных команд, транспорта, помещений для остановок. На трудности пути в Нерчинск указывал и сибирский губернатор Ф.И. Соймонов, сам бывший ссыльный, прошедший всю Сибирь до Охотска и обратно. Как известно, после помилования он возглавлял Нерчинскую экспедицию, одной из задач которой было определение в Забайкалье земли «к хлебопашеству годной».

Именно Ф.И. Соймонов предложил не отправлять крестьян в Нерчинский уезд пока там «хлебопашество еще не размножено», а основное их количество селить по Иртышской линии. Еще в конце 1760 г. он писал в правительство, что при переводе в 1754 г. из Соликамских соляных варниц в Нерчинск 2151 человека, при переходе незаселенными болотистыми местами по Кети, за семь недель умерло от голода и болезней 517 человек. Ф.И. Соймонов, будучи начальником Нерчинской экспедиции, лично устраивал этих ссыльных и хорошо знал обстановку в Нерчинском уезде. [Колесников А.Д. Русское население Западной Сибири в XVIII – начале XIX вв. – Омск, 1973. С. 354–355.] В конечном итоге, сенат по предложению Соймонова решил заселять Забайкалье из ближайших к нему мест, а посылаемых в зачет рекрут крестьян селить «по дороге от Тобольска к Иркутску и до Нерчинска и около него».

С 1761 по 1782 гг. в Сибирь, согласно «рекрутских указов», было отправлено не менее 35 тыс. душ мужского пола. Если учесть, что в этот период женщины составляли 75–80% от числа ссылавшихся мужчин, можно полагать, что за 20 лет в регион прибыло около 60 тысяч ссыльных и членов их семей. [Колесников А.Д. Русское население Западной Сибири в XVIII – начале XIX вв. Омск, 1973. С. 354-355]

Часть ссыльных, отправляемых помещиками в зачет рекрут в Нерчинский уезд, стали использовать для заселения Московского тракта. Так, 1 июля 1769 г. в Нижнеудинске были приняты первые восемь семей ссыльных (29 мужчин и 19 женщин), приведенных из Казанской губернии. В это же время в Бирюсинский станец в ведение сына боярского Семена Кузьмина поступило 17 семей ссыльных, в которых было «26 мужских и 19 женских душ». Далее по дороге к Тулуну в 1770-е годы населили еще девять зимовий и станций: Хингунскую, Головоключинскую, Шебантурскую, Уковскую, Замзорскую, Ключинскую, Яловскую, Бороновскую и Алзамайскую. [Быконя Г.Ф. Заселение русскими Приенисейского края в XVIII в. Новосибирск: Наука, 1981. С. 139.]

Прибывшие на место ссыльные за счет казенных средств строили дома и хозяйственные помещения. Поселенцев освобождали на три года от подушных платежей и повинностей. На каждого взрослого государство выдавало возвратную натуральную ссуду – два сошника, два серпа, топор, косу, а также одну лошадь на семью. Кроме того, взрослым работникам, независимо от пола, полагалось по копейке кормовых денег в сутки, а детям – по полкопейки. До первого урожая назначалась и хлебная «помочь». Забота государства об устройстве поселенцев этим не заканчивалась: личная жизнь и быт таких ссыльных находились под постоянным контролем специальных управителей, назначаемых, как правило, из детей боярских с приданными им рядовыми казаками или солдатами.

Дело поддержки поселенцев этим не ограничивалось. В 1766 г. на трех участках тракта Средней Сибири – Красноярском, Канском и Нижнеудинском – были сооружены хлебные «мангазейны», скупавшие муку у крестьян и снабжавшие ею затем ссыльных. В таких складах-магазинах надлежало иметь от 1000 до полутора тысяч четвертей муки. По подсчетам Г.Ф. Быкони, только на Нижнеудинском участке тракта в 1782 г. насчитывалось 1552 ссыльных посельщика (888 – мужчин и 664 – женщины), что составляло 54,3 % местных крестьян, мещан и купцов. [Быконя Г.Ф. Указ. соч. С. 150.]

Несмотря на помощь государства, разница в экономическом положении посельщиков, водворенных по Сибирскому тракту и старожилов, была огромной, бόльшая часть ссыльных испытывала постоянную нужду, терпела всяческие лишения, и как следствие, работала у зажиточных крестьян, а не заводила своего хозяйства.

Масштабные попытки заселения ссыльными края вокруг Байкала были возобновлены государством в самом конце XVIII в.

17 октября 1799 г. именным указом, данным Сенату, повелено было заселить южную часть Восточной Сибири, прилегающую к границам китайским, «между Байкалом, Ангарой Нерчинском и Кяхтой», с предоставлением различных выгод желающим поселиться. Цель поселений была обширной: предлагалось распространить вокруг Байкала не только земледелие, но, по значительности местного скотоводства, завести в последствии суконные и юфтевые фабрики для усиления Кяхтинской торговли. На первый раз назначалось для поселения десять тысяч душ, в состав которых должны были войти отставные солдаты – по собственному желанию, преступники, присуждаемые к ссылке в каторжные работы, и помещичьи люди, отдаваемые в зачет рекрут. На поселение планировали отправлять людей здоровых и сильных, не старше 45 лет; им надлежало отводить по 30 десятин земли на душу. Помещики при сдаче людей, обязаны были снабжать их годовым жалованьем, провиантом и одеждой на том же основании, как и за отдаваемых в рекруты. Предписано было построить от казны дома, запасти хлеба на 1½ года, приготовить земледельческие и прочие орудия, скот и семена. Кроме того, поселенцы освобождались на десять лет от податей.

На первоначальное поселение было выделено 98 156 руб. 22 коп., а указом Сената от 19 марта 1800 г. предписано Иркутскому губернатору Б.Б. Леццано, чтобы, по крайней мере, третья часть построек была готова к приходу поселенцев. Между тем, опасения в снабжении продовольствием, заставили поселенцев остановиться в Красноярском уезде. В 1801 г. в Иркутск пришло только 1454 человека, часть которых тогда же отправили за Байкал. [ГАИО. Ф. 24. Оп. 10. Д. 1. К. 2096. Л. 27.].

Вскоре дошли до правительства слухи о небрежном исполнении предписанных для устройства поселений мер. Оказалось, что часть людей были отправлены помещиками без надлежащей одежды; большинство не имело в дороге кормовых денег. Такое «переселение» только увеличило бродяжничество в крае: поселенцы с женами и детьми толпами ходили по деревням и селам, питались подаянием, «отягощая» и без того небогатое придорожное население. Те, кто доходил до своих мест за Байкалом, находили земли неудобными и бесплодными и гибли, не получая не малейшего призрения от правительства.

В 1802 г. Сенат представил новому императору Александру I, доклад, в котором констатировалось, что «благое предприятие о заселении полуденного края Сибири от небрежного исполнения предначертанных мер, вместо чаемого населения сего края, обращается в сущую пагубу туда посылаемых». В январе этого года правительство вынуждено было остановить дальнейший прием помещичьих людей, пока не будет все готово для водворения их в Забайкалье. [Буцинский П.И. Заселение Сибири и быт ее первых насельников. Харьков, 1889. С. 48]

Это было весьма запоздалое решение – по донесению ревизовавшего тогда Сибирь сенатора И.О. Селифонтова, поселенцев сошлось в Тобольской губернии такое множество, что их решительно некуда было распределить, кормовых денег недостовало и многие умерли голодной смертью. Селифонтов предположил отправить поселенцев ближе к Иркутску и расселить в Нижнеудинском округе. 8 февраля 1802 г. его доклад был утвержден Сенатом. Однако план «Байкальского заселения» до конца отвергнут не был и ссыльным предоставлялся выбор – селиться в Даурах или вблизи Байкала. Сверх 98 000 рублей, ассигнованных на Забайкальские поселения прежде, выделено было еще 769 тысяч, да на поселение в Нижнеудинском округе – 43 046 руб. 85 коп., а также на водворение поселенцев в Тобольской губернии – 100 000 руб. [Щеглов И.В. – С. 211].

Для руководства поселением в январе 1802 г. в Сибирь был командирован действительный статский советник Лабà. Чиновник встретил крайние затруднения при выполнении своего поручения, вследствие величайшей запутанности в сведениях о поселенцах. Разобраться в ситуации он сумел только к 1805 г. Донесения его подтвердили прежние известия о небрежном препровождении ссыльнопоселенцев. Ссыльные терпели недостаток в продовольствии, они были чрезвычайно перемешаны, сопровождали их частью воинские команды, частью сами обыватели, больные умирали по дороге. Беспорядок был так велик, что потерялся счет и в людях, и в деньгах. По личному осмотру Лабы в пути оказались 412 человек вовсе негодных для поселения – или по старости, или по болезни. Всего им было осмотрено 10 430 душ. Кроме того, 1315 человек по каким-либо причинам не были представлены к осмотру, т. е., чиновник не смог их найти. Несмотря на то, что Лабà отыскал большое количество плодородной земли, за Байкалом в конечном итоге было водворено всего лишь 610 душ. [Щеглов И.В. Указ. соч. С. 211–212.].

Ситуация с заселением края ссыльными не изменилась и в XIX веке. По-прежнему в этом деле царила неразбериха, отсутствовала планомерность и последовательность. К тому же Иркутское губернское и Забайкальское областное начальство, несмотря на огромный хронический дефицит рабочих рук в сельском хозяйстве, смотрело на ссыльных как на дополнительную обузу, предпринимая все возможное, чтобы отказаться от них. Свое решение оно обычно мотивировало очередным неурожаем хлеба в крае. Так, в 1812 г. иркутский гражданский губернатор Н.И. Трескин доносил в Петербург, что водворе­ние поселенцев за Байкал им приостановлено «...по недостатку наличного потребного для того хлеба» [Шмулевич М.М. Указ. соч. C. 22.].

В 1806 г. по проекту того же Лабы, было решено приступить вновь к водворению ссыльных на казенные средства в Нижнеудинском округе. Сюда было отправлено 2 769 человек. Тотчас по прибытии поселенцы получили все нужное для хозяйства, рубили лес, строили жилища для себя и вновь прибывающих, занимались полевыми работами. Вся жизнь и труд новоселов были точно регламентированы и подчинены военной дисциплине.

Наличие денежных средств, умелая организация строительных работ, пристальное внимание губернской администрации – все это положительным образом сказалось на первых итогах обустройства ссыльных. За 1807–1817 гг. в Нижнеудинском округе было построено 18 поселков, включавших 936 жилых домов, 29 магазинов, 19 кузниц, 11 мельниц и 8 часовен. На 1 июня 1812 г. поселенцы владели домашним скотом в 7683 головы. [ГАИО. Ф. 24. Оп. 10. Д. 1. К. 2096. Л. 40-42.]

Несмотря на кажущийся порядок, нижнеудинские ссыльные приживались на новом месте плохо, побеги с мест поселения были массовым явление. Тогда пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам, сводившимся к крайней строгости, даже жестокости, в чем особенно прославился полковник Лоскутов. Им была устроена подлинно палочная дисциплина, однако в 1819 г. он был смещен М.М. Сперанским, а поселенцы большей частью разбежались. [Краткая объяснительная записка к проекту министра юстиции о преобразовании каторги // Тюремный вестник. 1913. № 12. С. 1956.]

Несмотря на отсутствие планомерной организации в деле расселения ссыльных, их численность все же неуклонно возрастала. Так, в 1812 г. иркутский гражданский губернатор Н.И. Трескин в отчете об управлении краем писал, что за пять лет с 1806 по 1812 гг. «в Нерчинском округе по дороге вокруг Байкала и по тракту до границы Томской губернии водворено 9716 душ». [Колесников А.Д. Русское население Западной Сибири в XVIII–начале XIX вв. Омск, 1973. С. 370.].

В начале XIX столетия возникла настоятельная необходимость в упорядочении «ссыльного дела». Масштабы штрафной колонизации увеличивались, ссыльные добывали руду, вываривали соль, ремонтировали дороги, потомки первых колодников пахали и сеяли хлеб. Ссыльнопоселенцы прочно вошли в городской быт, часть из них работала в домах зажиточных горожан. Удельный вес ссыльных и ссыльнопоселенцев в составе русского населения Сибири возрос с 4,1% в 1795 г. до 10,5% в 1833 г. По девятой ревизии 1850 г. в Сибири насчитывалось 104,3 тысячи ссыльнопоселенцев. Русское население Сибири увеличивалось быстрее, чем население империи. [Кабузан В.М., Троицкий С.И. Численность и состав населения Сибири в первой половине XIX века // Русское население Поморья и Сибири (период феодализма). М., 1973. С. 267–268.]

Сибирская ссылка начала XIX в. по существу не знала организации: «счёта» колодникам не было, ссыльные, отправленные в места водворения, довольствовались в пути милостыней, на ночлег просились к крестьянам притрактовых сел, местное начальство нередко задерживало их в своих корыстных целях, используя даровую рабочую силу где и сколько угодно. Отсутствие порядка в ссыльном деле вело к массовым побегам и как следствие – к появлению огромного количества бродяг. Бродяжничество, преступность беглых – вот что становилось главным результатом ссылки, что хорошо иллюстрируют подсчеты Е.Н. Анучина: из 159755 ссыльных, проследовавших через Тобольский приказ в 1827–1846 гг., 48 566 были бродягами и 18 326 беглыми ссыльными, пойманными и вторично отправленными в Сибирь, что в сумме составляло 42 % всех сибирских ссыльных. [Анучин Е.Н. О проценте сосланных в Сибирь. С. 17-23.].

Упорядочение Сибирской ссылки было предпринято в 20-х годах XIX в. и связано с именем М.М. Сперанского. Получив назначение на пост генерал-губернатора Сибири, Сперанский совместно с Г.С. Батеньковым разработал «Устав о ссыльных» и «Устав об этапах в сибирских губерниях», в которых постарался учесть и разрешить большинство накопившихся в «ссыльном деле» проблем. Прежде всего, были определены общие принципы, полномочия и порядок работы органов управления ссылкой. Согласно законодательных актов, для приема, распределения и общего учета ссыльных создавался Тобольский приказ, а на местах – ряд экспедиций о ссыльных: казанская томская, енисейская и иркутская. С Уставом впервые у ссыльного появились типовые документы – статейный список с указанием имени и фамилии, местом рождения и наименованием преступления за которое он осужден. К месту наказания такой ссыльный следовал теперь в составе этапной партии в сопровождении конвойной команды под руководством офицера, имевшего также учетные документы на этапируемых.

Согласно Уставу, ссылка впервые была разделена на две группы: на поселение и в каторжные работы. Все сосланные в Сибирь делились на несколько категорий. В зависимости от категории или разряда, определялись и виды, продолжительность ссылки, льготы, права и обязанности осужденных. Одним из главных условий отбытия наказания стало требование обязательного труда: ссыльных первого разряда направляли на заводы и относили к категории заводских работников; второго – в дорожные работники; третьего – в ремесленные рабочие; четвертым разрядом образовали цех слуг; пятым – поселенцев, способных к сельскохозяйственному труду. []

Уставы Сперанского составлялись в расчете на 2-3 тысячи сибирских ссыльных в год, однако потребности страны в изоляции преступников были гораздо выше. Например, если в 1812–1821 гг. за Уральский камень было отправлено 39 761 человек, то в следующем десятилетии – 91 709, а в 1832–1841 гг. – еще 78 823. Всего же с 1807 по 1881 гг. Сибирь приняла 635 319 ссыльных [Марголис А.Д. Тюрьма и ссылка в императорской России: исследования и архивные находки. М., 1995. С. 30].

Такое количество наказанных поселением или каторжными работами намного превышало число потенциальных рабочих мест. Этих людей нечем было занять, им не хватало не только «тяжких», как того требовала каторга, но даже сезонных работ. Отсюда – неосуществимость и утопичность многих положений уставов. Однако, несмотря на столь резкое несоответствие многих положений реальной действительности, надо признать, что данные законодательные акты сыграли, безусловно, положительную роль в организации сибирской ссылки, были началом длительного периода ее упорядочения и кодификации.

Следует подчеркнуть, что при создании уставов М.М. Сперанский пользовался и личным опытом, приобретенным им в Сибири. Зимой 1820 г. реформатор посетил Забайкалье: побывал в Селенгинске, Кяхте, Верхнеудинск, а в конце февраля осмотрел и Нерчинский завод. Посетил и шахты. «Ужас сего места; процессия в стране мертвых со свечами; контраст мальчиков и их голосов, работающих вместе с преступниками», – записал он в своем дневнике. А дочери написал: «Вчерашний день я возвратился из преисподней… Я видел своими глазами последнюю линию человеческого бедствия и терпения. Ничто не может быть поучительнее сего впечатления». Организацию производства на Нерчинских рудниках он нашел, как указывает В.И. Вагин, в крайне жалком состоянии. «Хижины и развалины», – назвал увиденное генерал-губернатор. [Вагин В. Исторические сведения о деятельности графа М.М. Сперанского с 1819 по 1822 год. Т. 1. СПб., 1872. С. 51, 58].

В 1820–1860-гг. Иркутская губерния становится одним из главных мест каторги и ссылки Российской империи. Сюда поступают ссыльные всех категорий: осужденные в каторжные работы на заводы, сосланные на поселение с размещением среди старожильческого населения, назначенные в ремесленники и в цех слуг. В этот период ссыльные были основными работниками на винокуренных и солеваренных заводах, использовались для сооружения зданий и ремонта дорог. Так, Иркутское губернское правление сообщало Сенату в 1801 г., что «все казенные работы в его ведомстве, как, например, устройство дорог, постройка каменного тюремного замка и казарм и проч., производятся ссыльными, число коих, однако далеко недостаточно». [Цит по: Зиновьев В.П. Индустриальные кадры старой Сибири. Томск: Изд-во Том. Ун-та, 2007. С. 23.]

Заметную роль играли ссыльные в социальной структуре и экономике Иркутска. Уже в конце 1780-х годов в обывательской книге города было зафиксировано 50 домо­хозяев из ссыльных. Из них в мещанство было записано 10 чело­век, в цех – 32. В начале XVIII в. количество ссыльных в Иркутске быстро увеличивалось: только в 1800 г. здесь было обнаружено 157 поселенцев из разных уездов и около 400 беглых ссыльных, бравшихся за любую работу. Именно эта категория городских низов служила основным источником формирования сибирского пролетариата. [Шахеров В.П. Города Восточной Сибири в XVIII – первой половине XIX вв.: Очерки социально-экономической и культурной жизни. Иркутск: Оттиск, 2001. С. 40]

Ссыльные активно участвовали в организации товарообмена с крестьянским населением губернии. По мнению Иркутской городской думы, они давно и прочно захватили в свои руки развозной торг по всему уезду, превра­тившись в крупных скупщиков хлеба. Значительная часть ссыльных была задействована в мелочной торговле, некоторые даже нанимали в свои заведения товарищей по несчастью. Например, Н. Титов, имевший хлебобулочное производство, держал разносчиков, в числе которых были ссыльные. [Шахеров В.П. Экономика сибирского дореформенного города (на материалах городов Байкальской Сибири). Иркутск, 2011. С..]

Ссыльные были и среди городских ремесленников, работали на небольших обрабатывающих предприятиях Иркутска. Часть ссыльных содержали свое производство, имея наемных работников. По признанию местных властей, продукция таких заведений была «гораздо удобнее и дешевле». По данным ир­кутской ремесленной управы, в 1828–1829 гг. в городе, помимо цеховых, занимались ремеслом 142 человека, большую часть которых составляли ме­щане (52, 1%) и ссыльные (22, 5%) [Там же. С. ]

Активную роль играла уголовная ссылка в развитии предприятий горнодобывающего и железоделательного производства губернии. При отсутствии местных промышленных рабочих ссыльнокаторжные и поселенцы выполняли здесь все важнейшие составляющие производственного цикла.

Самым теснейшим образом связана с каторгой и ссылкой история Тальцинской стекольной фабрики. Известно, что ещё генерал-губернатор И.В. Якоби в 1784 г. пожаловал Эрику Лаксману 10 десятин земли под постройки и 300 десятин для поселения работников из числа ссыльнокаторжных. В 1789 г. к заводу были причислены 8, а в 1795-м году – еще четверо ссыльнопоселенцев. В 1829 г. на фабрике работало не менее 30 каторжан. Большинство из них жили в своих домах, имели коров, овец, держали огороды и сенокосные угодья. Одряхлевшие и неспособные к работе, содержались за счет фабрики, которая выделяла им ежемесячно по 2-3 рубля денежного пособия. В производственном процессе были заняты и свободные рабочие, потомки первых каторжан конца XVIII в. [Бубис Н. Тальцинская стекольная фабрика // Земля Иркутская. 1996. № 5. С. 55-57.]

Тельминская суконная мануфактура была также основана на невольном труде. Еще в 1730-х годах здесь уже было занято 87 работников из числа приписных ссыльнопоселенцев. Шахеров В. П.Экономика сибирского дореформенного города (на материалах городов Байкальской Сибири) : монография / В. П. Шахеров. – Иркутск : Изд-во Иркут. гос. ун-та, 2011.

Согласно Уставу о ссыльных 1822 г. в Тельму надлежало ссылать женщин «порочного поведения»

Илгинский

Братский железоделательный

Усольский солеваренный

Усть-Кутский солеваренный

Петровский железоделательный завод.

Александровский винокуренный завод

Число ссыльных в Иркутской губернии постоянно увеличивалось и на 1 января 1823 г. достигло 17819 человек. Большую часть их общего числа – 9574 – составляли сосланные в каторжные работы (53,7%), 8090 человек – отбывали ссылку на поселении (45,4%). Сосланных в ремесленные работы было незначительное число – 155 душ обоего пола, а причисленных в цех слуг – вообще не зафиксировано. В этот период среди ссыльных была довольно высокой доля женщин – 3157 человек, или 17,7%. [ГАИО. Ф. 24. Оп. 10. Л. 379 об.–380.].

С каждым годом в пределы Иркутской губернии прибывали новые партии ссыльных. В 1823–1854 гг., согласно «Ведомости о ссыльных, поступивших в Иркутскую губернию и распределенных по оной…», ежегодно поступало почти по 1800 ссыльных всех категорий, а в целом за 32 года было сослано 57 435 человек. Абсолютное большинство пришедших в ссылку – мужчины. Доля женщин была ничто мала и составляла 4672 человека, или 8,1 %. [Там же. Л. 379-382.]

Почти половина поступивших в пределы губернии за 32-летний период ссыльных – 28125 человек (48,9%) – были поселенцами и распределялись, в основном, среди крестьян-старожилов. Доля каторжан была немного меньше и составляла 42,3% от общего числа, или 24316 человек обоего пола в абсолютных показателях. В цех слуг за этот же период поступило сравнительно немного ссыльных – 1663 человека, или 2,8% от их общего числа. Далее по численности следовали направленные в ремесленные рабочие – 938 человек (1,6%) и заводские работники – 448 человек, или 0,8%. Небольшая часть ссыльных – 1501 человек – учтены в качестве неспособных к труду. [Там же. Л. 379-382.]

Уголовные ссыльные прибывали в губернию неравномерно. Наибольшее количество каторжан отмечено в 1850-м году и составило 1260 душ обоего пола, наименьшее в 1843 г. – всего 347 человек. У ссыльнопоселенцев максимальное число прибывших зафиксировано в 1826 г. – 2023 человека, минимальное – 183 – в 1824 г.

Постоянный ежегодный приток ссыльных в Иркутскую губернию привел к значительному увеличению их общей численности: если в 1823 г. в пределах губернии размещалось около 18 тыс. ссыльных, то, по данным статистической ведомости ГУВС, в 1859 г. здесь было 32400 ссыльнопоселенцев (в том числе живущих между старожилами около 21 тыс., в неспособных – более 4 тыс., в водворяемых рабочих – около 4,2 тыс., на водворении – около 1600, в цехе слуг – чуть больше ста человек) и 3094 ссыльнокаторжных, а всего – 35494 души обоего пола. [ГАИО. Ф. 24. Оп. Оц. Д. 37. Л. 65.]

Отмена крепостного права повлекла резкое снижение численности ссыльных в Иркутской губернии, однако затем, с 1870-х гг. их количество здесь неизменно росло, увеличиваясь вплоть до конца девятнадцатого века. Так, если в 1860 г. Иркутская губерния «располагала» 40535 ссыльными всех категорий, то в 1861 г. их стало 35155 человек, то уже в 1866 г. увеличилось до 38752, а 1871-й год дал уже 39629 ссыльных и 1889-й – 60339. В 1897 г. зафиксировано наивысшее число ссыльных – 71800 человек. Таким образом, количество уголовных ссыльных в Иркутской губернии с 1823 по 1897 гг. увеличилось в четыре раза. [ГАИО. Ф. 24. Оп. Оц. Д. 37. Л. 80, 97; Оп. Оц. Д. 66. Л. 24; Оп. 2. Д. 465. Л. 59, 105; Д. 442. Л. 14; Обзор Иркутской губернии за 1886 год. Иркутск, 1887. С. 27; Обзор Иркутской губернии за 1889 год. Иркутск, 1890. С. 34.].

На примере статистических сведений за 1866 год рассмотрим размещение ссыльных на территории губернии. Контингент ссыльных состоял из каторжных, ссыльнопоселенцев и водворенных рабочих. Первых было 2922, вторых – 29 678 и третьих – 6152 человека, а всего 38 752 ссыльных. Самое большое количество поселенцев располагалось в Иркутском округе – почти 16 тыс. человек. Затем следовал Балаганский округ – более 8 тыс., Нижнеудинский – около 7 тыс., Верхоленский – 3,2 тыс. и Киренский – менее одной тысячи. В городах располагалось незначительное число ссыльных: в Нижнеудинске проживало 285 человек, Верхоленске – 132, Киренске –120, Балаганске – 23. Самое большое число ссыльных – 3003 – обосновалось в Иркутске, при этом, 2627 человек числились поселенцами, 376 – водворяемыми рабочими. Среди иркутских ссыльных нужно отметить большую долю женщин – почти 38%., что несвойственно для ссылки в сельской местности. [Статистические сведения по Иркутской губернии за 1866 год. Иркутск, 1868. Вып. II. Таблица 1]

Как видим, в Иркутской губернии в 1860-е годы отбывали наказание, главным образом, ссыльнопоселенцы и водворяемые рабочие, другие категории ссыльных составляли незначительное число. В 1870–1890-е гг. в губернию направлялись также в основном ссыльнопоселенцы. На поселение выходили как по суду, так и после отбытия каторжных работ. Ссылка на поселение по суду планировалась государством как наиболее суровое наказание. Однако на самом деле этого не получалось. Например, преступники из непривилегированных сословий подлежали на четыре года отдаче в казенную работу на заводы. Но в виду того, что всем ссыльнопоселенцам мест на заводах не хватало, абсолютное их большинство поступало непосредственно в места причисления. Ссыльнопоселенцы не могли менять места пребывания, им воспрещалось (для лиц крестьянского звания) проживать в городах. Однако, те, кто уходил на золотые прииски, при условии удовлетворительного поведения, получали соответствующий билет.

Лояльно относились власти и к тем из ссыльнопоселенцев, кто желал заниматься торговлей, промыслами или приобрести недвижимость для оседлой жизни. После шести лет одобрительного поведения такой ссыльный мог причисляться к крестьянскому сословию и получал право свободного передвижения в Сибири.

Следующую категорию ссылаемых на поселение по суду составляли водворяемые рабочие. Под этим термином Устав о ссыльных подразумевал бродяг, ссылаемых в Сибирь «на водворение». Ссылка на водворение считалась наказанием исправительным. После прибытия в место причисления, такие ссыльные попадали под «строгий» надзор, и в течение полутора лет должны были использоваться на каких-либо работах. Но так как никакой работы им, как правило, не находилось, они по существу самостоятельно устраивались, испытывая при этом лишь ограничения в передвижении по территории Сибири. В течение четырех лет относительно этой категории ссыльных действовал надзор полиции, кроме этого, они не могли в течение пяти лет вступать в брак.

Последняя категория ссыльнопоселенцев по суду – сосланные на житье. Уложение о наказаниях предусматривало ссылку на житье для преступников из привилегированных сословий. Таким ссыльным воспрещалось покидать место причисления, они обязаны были избрать себе род занятий, записываясь, с дозволения начальства, в мещанское или сельское сословие без права участия в выборах. По прошествии трех лет пребывания в ссылке им разрешалось заниматься торговлей или промыслами, приобретать землю и становиться собственниками.

Каждая из перечисленных категорий ссыльных должна была по закону различаться в условиях отбывания наказания. На практике же различия в режиме содержания ссыльных не соблюдались, они сливались в одну однообразную массу. Это происходило, как по вине местной администрации, так и потому (в большей степени), что условия проживания в Сибири ставили ссыльных в одинаковое положение.

Закон всячески поощрял обзаведение ссыльных семьями. Например, женщина «свободного состояния», выходя замуж за ссыльнопоселенца, единовременно получала денежную выплату. В Иркутской губернии и Забайкальской области эта сумма была самой большой в Сибири и составляла 57 руб. 14 ½ коп. Для сравнения: подобное пособие в Енисейской губернии исчислялось в 28 руб. 57 с четвертью коп. [Свод законов Российской империи. Т. XIV. Устав о ссыльных. СПб., 1857. Ст. 766, примеч.]

Ссыльные прибывали в губернию в этапных партиях в сопровождении конвойной стражи и поступали в распоряжение уездных или окружных полицейских управлений. Затем их отправляли в правления тех волостей, где они подлежали причислению. По прибытии в волость, они вносились в списки, а затем волостное правление распределяло их по селениям. Со дня прибытия в волостное правление выдача кормовых денег прекращалась. После проверки численности и документов прибывших, партия разбивалась волостным писарем на мелкие части, которые в сопровождении сотских должны были отправляться по деревням для водворения. На деле на место водворения отправлялись практически только семейные, истосковавшиеся за месяцы пути по дому. Одинокие же в большинстве своем меняли или продавали крестьянам казенную одежду и шли кто куда. Многие продолжали оставаться в этих же уездных центрах, сбивались в группы, жили подаянием, а чаще скрытым разбоем и воровством. Местные жители относились к таким ссыльным крайне враждебно и, не находя защиты у властей, часто прибегали к самосуду, не давая попавшимся на краже бродягам никакой пощады.

Положение большинства прибывших ссыльных было удручающим. Не имея никаких средств, не ориентируясь в местных условиях, привыкнув к казенному пайку, они оставались в селах по существу брошенными на произвол судьбы и практически целиком зависели от «доброго» крестьянина-старожила и наличия свободной земли. Имевшие намерение заняться хлебопашеством обращались к сельскому старосте с просьбой отвести им землю. На основании постановления Совета ГУВС, ссыльным в губернии полагалось 15 десятин на душу, однако получить их было крайне сложно, почти невозможно.

Дело в том, что в Иркутской губернии у крестьянской общины в распоряжении пашни обыкновенно не было, а вся она находилась в исключительном пользовании отдельных лиц, – захватчиков и потомков захватчиков данных участков. Вполне естественно, что никто из владельцев земли не соглашался поступиться своим наследственным, или тяжким трудом добытым имуществом, чтобы поделиться с пришельцем – ссыльным, который причислен к обществу без согласия последнего, и к тому – же, по закону, избавлен от обязанности помогать миру в исполнении лежащих на нем повинностей. В тех исключительных случаях, когда в распоряжении обществ остаются пахотные земли, ссыльные могут получить в надел только части неудобной брошенной кем-то пашни. [Ссылка в Сибирь. С. 184.]

Авторы «Ссылки в Сибирь…» приводят многочисленные примеры «притеснения» ссыльных. Так, в с. Зима, Больших и Малых Тымыреях ссыльным вообще не давали пахотной земли. В деревне Каменке Идинской волости иногда дают поселенцам землю, но только за натуральные повинности. В селе Бельском поселенцам предоставлено право расчисток, но это право только фиктивное: хороших мест не дают, а разрешают чистить лишь на неудобной земле. В Олонках, Качуге и Пономареве, для ссыльных ограничено и само право расчистки. Отводы дают только обзаведшимся домом. В деревне Укской, ссыльные жаловались, что, несмотря на общее правило пахать брошенную залежь через три года, ссыльным крестьяне не дают и через 15 лет: «попробуй вспахать, так, пожалуй, убьют». В с. Позднякове, Хомутовской волости, ссыльный, не состоявшим в крестьянском окладе, не имеет право даже купить усадебное место. [Ссылка в Сибирь…С. 185]

Кроме затруднений в получении земли при водворении, ссыльным было сложно завести свое хозяйство и из-за недостатка или полного отсутствия материальных средств. Деньги с собой в ссылку привозили очень немногие, пособий же, положенных ссыльному при водворении, у местных властей не было. По закону в местах поселений должен существовать так называемый поселенческий капитал, формируемый из отчислений за ссыльнопоселенцев, ушедших на золотые прииски. На практике эти капиталы смешивались с экономическим капиталом ссыльных и расходовались исключительно на пособия неимущим и неспособным к труду.

Правительственная поддержка для водворяемых ссыльных существовала во многом формально. Согласно ст. 329 Устава о ссыльных, старожил, пускающий ссыльнопоселенцев к себе в дом на житье, должен был в течение четырех месяцев получать вознаграждение в виде полплаката арестантского содержания за каждого принятого – так государство полагало стимулировать помощь ссыльным. На деле же подобные случаи были скорее исключением. Так, за десятилетие 1887–1896 гг. в Иркутской губернии было принято старожилами в свои дома всего 1211 ссыльных. [Ссылка в Сибирь…С. 195.]

Среди ссыльных Иркутской губернии безземелье было обычным явлением. На 100 наличных хозяйств ссыльных приходилось: не имевших пашни – 82,6 %, арендовавших пашню – 25 %, не получавших душевых покосов – 88 %, не имеющих своей усадьбы – 47,9%. Те немногие, кто сумел завести земледельческое хозяйство, вели его далеко не в таких размерах, как старожилы – в среднем запахивали не более трех десятин земли. Такая же ситуация наблюдалась и в скотоводстве: 65,5 % ссыльных вели хозяйство без крупного рогатого скота, 70 % не имели рабочих лошадей. На одно хозяйство ссыльнопоселенца приходилась одна лошадь против трех у старожилов. . [Ссылка в Сибирь…С. 222–224.]

Если ссыльный не владел каким-либо ремеслом, способным его прокормить, он шел в наем к крестьянам-старожилам. По статистике, в Иркутской губернии в конце XIX в. в работники нанималось около 18 % водворившихся ссыльных. Состояние такого работника было крайне тяжелым: старожилы пользовались их безвыходным положением и платили им гораздо меньше, чем крестьянину-посельщику, держали в многолетней кабале, изначально накрепко опутывая долгами и ссудами. Озлобленные таким отношением, ссыльные нередко оказывали стихийное сопротивление – обворовывали хозяина, сжигали его сено, расхищали урожай. Это, в свою очередь, вызывало ответную реакцию у старожилов: современники передавали немало устных свидетельств физической расправы крестьян со своими работниками-ссыльными и даже их безнаказанного убийства. Вот как писал Г.Н. Потанин о непростой социальной ситуации в сибирской деревне: «Между крестьянами и посельщиками идет борьба, неумолкающая, ожесточенная. Материальная победа в борьбе всегда остается на стороне сибиряка. Посельщик беден, лишен некоторых прав, деморализован, тогда как его противник находится у себя дома, обладает всеми правами и богаче. Сибиряк вытопчет у посельщика хлеб в поле, выкосит часть его лугов, захватит долю его земли – посельщик бессилен бороться. Сибиряк держит его в экономической зависимости, играя по отношению к нему роль кулака. Таким образом, в сибирской деревне есть два сословия: местные крестьяне – господствующее сословие и посельщики – подчиненное. …Придя в деревню голым, бездомным и голодным, посельщик рад всякой работе. Какова же его радость, когда ему дают избу, лошадь, корову, утварь с одним лишь условием – работать бесплатно на давальца – рабство»[1].

Только исключительно удачное стечение благоприятных обстоятельств приносило ссыльному и старожилу обоюдную выгоду. Большинству же ссыльных ничего не удавалось скопить, и они до старости или потери трудоспособности не выходили из положения наемных работников, когда, изгнанные старожилами, попадали в категорию бесприютных нищих.

Водворившиеся в городах, продолжали числиться в волостях, к которым были изначально приписаны, им не выделялось никакого имущества, здесь они поступали под надзор городской полиции. Работы для ссыльных хронически не хватало. Ссыльные устраивались сторожами, грузчиками и уборщиками улиц, работали на предприятиях перерабатывающей отрасли, часть – нищенствовали.

Безработные ссыльные пополняли отряды бродяг, занимались воровством, их содержание ложилось тяжким бременем на городской бюджет. Образованных же ссыльных из мещан местные предприниматели нанимали охотно. Такой работник «стоил» недорого, а работал нередко гораздо лучше «своего» горожанина. Заметно меньше хлопот доставляли и сосланные на житье: некоторые из них ранее принадлежали к числу состоятельных людей, имели имущество и недвижимость. Такие и в ссылке чувствовали себя вполне сносно.

Одним из самых привлекательных видов найма для ссыльных, не желавших обзаводиться своим хозяйством, были золотые прииски. Прилежный рабочий за несколько лет мог заработать здесь сумму, вполне достаточную для обзаведения собственным хозяйством. Однако такие рабочие из ссыльных встречались крайне редко. Обычно ссыльный быстро привыкал к сезонному ритму, относительно «легкому» заработку и оставался на приисках, пока хватало физических сил. Вот как описывает быт таких ссыльных Олекминский горный исправник в отчете за операцию 1873–1874 гг.: «Находясь в местах причислений в самом жалком положении, частью по лености, дурным наклонностям, пьянству и т.п., частью по недоверию вообще к ним местного населения, эти парии при появлении приискового доверенного с радостью «рукоприкладствуют» к промысловым контрактам, никогда не читая их, торопясь получить задаток деньгами и одеждой (обыкновенно, не менее 50 рублей) и, т.о., после продолжительной голодовки, при лишениях в самой необходимой одежде, они сразу становятся сытыми и одетыми; но это благоденствие продолжается недолго – много два-три дня; затем все полученное в задаток поголовно пропивается тут же до необходимости вновь идти к нанимателю с просьбой о выдаче второго комплекта одежды». [Цит. По: Рабочие на сибирских золотых промыслах. Историческое исследование В.И. Семевского. Т. II. Положение рабочих после 1870 г. СПб.: Изд-е И.М. Сибирякова, 1898. С. 291.]

Большинство уголовных ссыльных уходили на прииски из года в год. Уже в первой половине XIX в. на приисках Восточной Сибири можно было встретить ссыльных, нанимавшихся в течение 15 и более лет. Золотопромышленники охотней всего брали льготных ссыльных, т.е. недавно пришедших в Сибирь и освобожденных от всяких податей. Они были моложе окладных ссыльных, менее обеспеченными, а значит, более сговорчивыми.

Ссыльные могли наниматься на золотые прииски в пределах губернии на срок не более одного года. В Амурскую или Приморскую области найм ссыльных разрешался на два года, причем все сборы, подати и повинности взыскивались с них вперед за все время, на которое ссыльный увольнялся из крестьянской общины. Недоимки за прошлые годы указывались в его билете, и наниматель должен был постепенно гасить их из заработка ссыльного. Каждому поселенцу необходимо было иметь разрешение на отлучку от своего сельского общества и билет на отлучку из волостного правления. Срок найма не мог превышать срока, на который был выдан билет, при этом полицейские власти на прииске не могли выдать ссыльному отсрочку на возвращение в сельское общество.

В начале–середине XIX в. ссыльные были одним из главных источников формирования рабочих золотопромышленности. После отмены крепостного права доля невольного труда на приисках сократилась, однако еще к концу века оставалась довольно высокой. Так, среди рабочих Ленского горного округа в 1895 г. ссыльных было более 4000 тыс., что составляло 26,1% их общего количества. В 1896 г. их доля возросла здесь до 31,5 % и достигла 5258 человек. В последующие периоды число ссыльных на приисках сокращалось, однако их число здесь оставалось всегда значительным. [Хроленок С.Ф. Золотопромышленность Сибири (1832–1917): Историко-экономический очерк. Иркутск, 1990. С. 103. ]

Труд ссыльнокаторжных широко применялся и на строительстве Кругобайкальской железной дороги. По свидетельству начальника Главного тюремного управления, действительного статского советника П.К. Грана, бывшего в Восточной Сибири летом 1913 г. с инспекторской поездкой, на сооружении вторых путей дороги были заняты четыре команды арестантов в количестве 922 чел. и команда ссыльнопоселенцев. Работы велись в 1911–1912 гг. на участке от станции Байкал до 74-й версты и в 1913–1915 гг. от Мурино до Выдрино. Труд арестантов использовался на неквалифицированных и низкооплачиваемых работах, в основном земляных, а также в тоннелях и на возведении каменных мостов. Несмотря на существенную разницу в оплате труда, вольнонаемные рабочие видели в арестантах конкурентов и, обеспокоенные растущей безработицей, неоднократно выражали свое недовольство[2].

Ссыльнопоселенцам, занятым на сооружении Кругобайкальской железной дороги, предоставлялись значительные льготы. Например, по временным правилам от 15 июня 1902 г., ссыльнокаторжным при условии «одобрительного поведения» восемь месяцев непрерывных работ здесь засчитывались за год наказания, а поселенцам, стремившимся к причислению в крестьяне, один год шел за два, т. е. срок причисления сокращался в два раза. Сосланным на житье 15-летний срок также подлежал уменьшению наполовину[3].

Помимо золотодобывающих приисков и сооружения железной дороги, ссыльные и каторжные Иркутской области были заняты на рыбных промыслах, на строительстве Кругоморского тракта, в речном судоходстве и некоторых других предприятиях местной промышленности, где доля их труда всегда оставалась все-таки незначительной.

На стройках, золотых приисках работа каторжных была временной, ограничиваясь сроком каторги. На горных заводах она нередко становилась делом всей жизни. Получив трудовые навыки, овладев довольно сложной профессией, обзаведясь семьей и хозяйством, часть бывших каторжных приписывались к соседним сельским обществам и работали на заводе по вольному найму. Население таких сел как Усолье, Тельма, Александровское, Петровский и Нерчинский заводы состояло в большинстве своем из потомков бывших каторжных.

В конце XIX–начале ХХ века внутренняя структура и размещение ссылки в Иркутской губернии несколько изменились. В этот период здесь отбывали наказание уголовные четырех категорий: осужденные в каторжные работы; на поселение с лишением всех прав состояния; на житье с лишением всех лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и административные. Доля каторжных при этом неуклонно увеличивалась. Например, в 1889 г. в губернию поступило 5362 ссыльных, в том числе ссыльнокаторжных – 2271, поселенцев 1525, водворяемых рабочих – 1418, сосланных на житье – всего 148 человек. Из общего количества ссыльных женщин было только 275 человек, или чуть больше 5 %. Большая часть ссыльнопоселенцев была распределена в Илимскую волость – 433, затем следовала Балаганская – 389, Нижнеудинская – 362 и Верхоленский округ – 200 человек. Водворяемые рабочие распределялись в основном в Нижнеудинский уезд, Илимскую и Балаганскую волости. Больше половины каторжных – 1412 человек – были направлены в Александровскую центральную тюрьму, 46 и 27 были разосланы в Иркутский и Усть-Кутский солеваренные заводы, 19 попали в Николаевский железоделательный. Значительную часть – 767 человек – отправили в Якутскую область и Забайкалье.

Кроме поступивших в пределы Иркутской губернии, за этот же, 1889-й год, сюда вышли на поселение 748 человек, окончивших каторжные сроки. Они были отправлены опять же в Балаганскую, Верхоленскую и Киренскую волости.

Наибольшее количество имевшихся ссыльных размещалось в Балаганском округе – почти 19,5 тыс. человек, более 9 тысяч населяли Киренский округ, затем по численности шел Иркутский – 8,8 тыс., за ним – Нижнеудинский – 8412 ссыльных. Из «городских» ссыльных по-прежнему больше всех проживало в Иркутске – 281 человек, Киренске – 90, Верхоленске – 83. Всего же в пределах губернии насчитывалось 54591 ссыльный.

Добавим к числу имевшихся 4595 прибывших и оставленных в губернии, а также 748 вышедших после каторги, получим 60339 ссыльных всех категорий. [Обзор Иркутской губернии за 1889 год. Иркутск, 1890. С. 33-34.]

Распределение ссыльных внутри губернии определялось не только удаленностью от центра и труднодоступностью местности. Многое зависело от категории ссыльного, его пола и возраста. Так, Иркутское губернское правление с 1895 г. назначало в Иркутский уезд для отбытия наказания ссылкой в первую очередь женщин, поступавших в губернию из различных мест страны, а также преступников, осужденных за менее тяжкие преступления. Остальные преступники назначались в Нижнеудинский уезд. Бродяги водворялись в Балаганском уезде, разбойники и грабители направлялись в Киренский уезд; евреи распределялись в волости по реке Ангаре, с особого на то утверждения главного начальника края.

Сибирские власти, интеллигенция края в течение многих лет обращались к правительству с предложением об отмене ссылки. Наконец, после многочисленных «тайных» комиссий и «секретных» комитетов, 12 июня 1900 г. последовал высочайший указ, предусматривавший полное прекращение судебной общеуголовной ссылки, а также существенное ограничение ссылки в Сибирь по приговорам сельских и мещанских обществ. Ссыльные данных категорий составляли почти 85% от общего количества ссылаемых в Сибирь, поэтому этот закон должен был радикальным образом изменить всю систему ссылки, а в Сибирь должны были отправлять лишь политических арестантов.

Однако желаемого результата не получилось. Отменив ссылку общеуголовную, законодательство оставило практику выхода на поселение после отбытия каторжных работ. В результате центральные и местные власти, упразднив ссылку по приговорам сельских и городских обществ, фактически увеличили количество приговариваемых к каторге, а следствием этого стало и увеличение ссылки после ее отбытия. Такая практика не уменьшила, а, наоборот, приумножила количество сибирских ссыльных. Так, например, в 1894 г. в Иркутскую губернию поступило 3519 ссыльных всех категорий, затем в 1901 г., после Указа, сюда было направлено 1123 человека. Уменьшение очевидно, однако 1903 г. принес уже 693 ссыльных, в 1905 г. их было 497, и в 1911 г. – 4313. (несмотря на некоторое снижение количества сосланных, их было все равно значительно больше, чем в конце XIX в.). В результате такой политики уголовная ссылка в Иркутскую губернию быстро достигла прежнего уровня: в 1910 г. здесь отбывали наказание 55536 ссыльных, а на 1 января 1914 г. их было уже 71722 человека, из них политических – только 1927 или менее 2,69%. []

В 1913 г. у правительства были стойкие намерения отменить ссылку в каторжные работы в Сибирь, заменив их тюремным заключением с обязательным трудом в губернии, где было совершено преступление. Однако этим планам помешала Первая мировая война.

Обзор Иркутской губернии за 1899 год. Иркутск: Губернская типография, 1900. 32 с.

С. 25: В отчетном году в губернию поступило 1538 ссыльных обоего пола, которые по категориям делились:

Ссыльнокаторжных 437 -

Поселенцев 819 28

Водворяемо-рабочих 143 2

Админ. 108 1

Сверх того с означенными ссыльными прибыло 515 членов их семейств.

Окончило сроки каторжных работ 724 человека.

По случаю С. 27: прекращения в отчетном году работ на Николаевском железоделательном заводе, находившиеся там в работах ссыльнокаторжные в числе 48 их семейства в числе 97 душ, выведены обратно в

Обзор Иркутской губернии за 1901 год. Иркутск: Губернская типография, 1902. 48 с.

Ссылка в Иркутскую губернию выражается в четырех видах: в каторжные работы, на поселение с лишением всех прав состояния, на житье с лишением всех лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и административная. В отчетном году в губернию поступило 1123 человека обоего пола, которые по категориям делились:

На ссыльнокаторжных 746 м -ж

Ссыльнопоселенцев 205 3

Водворяемо-рабочих 115 3

Административн. и др. 50 1

Сверх того с ссыльными добровольно прибыло членов семейств обоего пола 126 человек.

С. 36: Кроме этого, распределились на поселение каторжные, окнчившие свои сроки:

Из АЦКТ 246 членов семей 16 48

Из Иркутского сользавовода 20 22 25ж

Из Устькутского 1

Из Александр.перес.т-мы 9 3

Всеого:390 человек.

Из этого числа препровождено в З.о.и Я О 45 человек, осталось – 345

Обзор Иркутской губернии за 1903 год. Иркутск: Губернская типография, 1904. 45 с.

В обзоре за 1903 год указывается на ссылку по-прежнему по четырем категориям. Однако структура ссылки значительно изменилась, большую часть в ней стали составлять ссыльнокаторжные. Так, из 693 поступивших в 1903 г. 593 были каторжными (85,6%), сосланных административным порядком имелось 46 человек, водворяемых рабочих – 35 и лишь ссыльнопоселенцев – 19 (2,8 %).

Обзор Иркутской губернии за 1905 год. Иркутск: Губернская типография, 1907. 42 с.

С. 30: Ссылка в Иркутскую губернию выражается в трех видах.

Поступило ссыльных 497 человек

Ссыльнокаторжных 169 -

Ссыльнопоселенцев 297 10

Адм. 21

Из каторжных тюрем вышло 438 человек.

Всеподданнейший отчет Иркутского генерал-губернатора за 1906-1907 гг. Иркутск, 1907. 50 с.

С. 13: Все тюрьмы генерал-губернаторства переполнены арестантами. При наличии 2961 штатного места, в 1907 г. в тюрьмах содержалось 5282 арестанта.

При непрерывном росте преступности вообще, число арестантов в тюрьмах с каждым годом будет увеличиваться и можно предвидеть наступление момента когда существующие тюрьмы будут не в состоянии принимать большего числа заключенных, и придется некоторых преступников, угрожающих общественной безопасности, оставлять на свободе.

Большинство тюремных зданий пришло в совершеннейшую ветхость и непригодны для правильного содержания в них арестантов.

К 1 января 1908 г. всего на каторге содержалось 4953 арестанта.

С. 14: Получаемое каторжным вознаграждение за работу в размере 0,1 части заработанных денег, недостаточно. Чтобы заинтересовать арестанта в работе и дать ему за время содержания под стражей скопить некоторую сумму для возможного существования непосредственно по выходе из-под стражи, не прибегая к воровству и другим преступлениям, необходимо увеличить вознаграждение каторжных до 0,4 части заработка.

Означенная каторга имела значение при существовании тяжких работ. Удаленная на расстояние 7 тысяч верст, каторга усугублялась долгой и утомительной пеше-этапной пересылкой. В настоящее время Нерчинские рудники закрыты, производство работ сократилось до минимума, а изоляция преступников достигается с трудом.

Между тем содержание 2500 каторжников, считая администрацию, надзор и конвойную стражу, вызывает расход до 520 тысяч в год, а один арестант обходится в среднем до 230 рублей.

С отменой ссылки на Сахалин число мест для ссыльнокаторжных сократилось на 5000, в то же время число осуждаемых в каторжные работы с каждым годом увеличивается.

С. 15: После личного ознакомления с Нерчинскою каторгой я, убедившись в полном несоответствии ее требованиям закона, невозможности дальнейшего ее поддержания без затраты весьма крупных денежных средств, вошел в МЮ с представлением каторжной колонии на острове Ольхоне, самом значительном из островов на озере Байкал. С устройством на этом острове с арестантским трудом тюрем каторжные, изолированные от внешнего мира, могли бы быть подчинены соответствующему режиму и привлечены к занятиям сельскими и другими работами.

Для постепенного упорядочения каторги было бы необходимо:

… 5. Расширить Александровскую центральную каторжную тюрьму и приспособить существующее здание для отбывающих каторжные работы арестантов по разрядам и свойству преступлений, а также рецидивистов.

…7. Устроить особую каторжную колонию на острове Ольхоне с одиночным корпусом на 200 человек для наиболее тяжких преступников.

Всеподданнейший отчет Иркутского генерал-губернатора за 1908-1909 гг. Иркутск, 1909. 43 с.

Л. 6: Сибирь, долженствующая быть с увеличением в ней путем переселения русского населения оплотом России против панмонгольского движения, требует заботливого охранения от вредного влияния ссыльных. Для этих целей мог бы служить остров Ольхон на озере Байкале. С поселением на остров преступных элементов коренное население Сибити было бы ограждено от вредного влияния ссыльных и надзор за ними был бы значительно облегчен.

Всеподданнейший отчет Иркутского генерал-губернатора за 1910-1911 гг. Иркутск, 1911. ? с.

С. 37: Уголовных ссыльных в Иркутской губернии 55536.

ЦГИА. Ф. 1284. Оп. 1912. Д. 24: Отчет Иркутского генерал-губернатора за 1910–1911 год.

Л. 21: На 1 января 1911 года ссыльных всех категорий числилось в Иркутской губернии 55536, в Енисейской губернии 44 545, в Забайкальской области – 14 669, в Якутской – 4 733, а всего – 119 483, что в среднем составляет 5,2% к общему числу сельского населения этих губерний и областей, причем, в Иркутской губернии ссыльные составляют 1/10 часть местного населения края.

Обзор Иркутской губернии за 1911 год. Иркутск, 1912. 91 с.

С. 53: Ссылка в Иркутскую губернию выражается в четырех видах: в каторжные работы, на поселение с лишением всех прав состояния, на житье с лишением всех лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и административная.

В 1911 г. в губернию поступило 4313 человек обоего пола, которые по категориям делились:

Ссыльнокаторжан 3443 м.

Сспоселенцев 777 м. 52 ж

Админ. И проч. 41 -

С ссыльными добровольно прибыли семейства 125 человек.

Каторгу окончили 879 человек:

АКЦТ 601

Иркут.соль 278

Осталось в губернии из этого числа 856

В 1911 г. ссыльно-каторжных работало:

на Бархатовских каменноугольных копях 120

на постройке второй колеи Сибирской железной дороги 200

на постройка второй колеи Забайкальск. Ж.д 180

на постройке второй колеи Кругобайкальской ж.д. 297

на Плишкинской сельскохозяйственной ферме 35.

Кроме того арестанты были заняты на постройке старых зданий Александровских и Иркутской тюрем, на кирпичных сараях при тюрьмах и на каменоломне.

Положение тюремной части и ссылки в Иркутской губернии по данным докладов тюремного инспектора 1911–1913 гг. Иркутск: Тип. Окунева и К°, 1914.

За 1913 год прибыло 2491 поселенцев, из низ только 258 политические.

Выводы

Ссылка играла значительную роль лишь на первом этапе заселения.

Вклад поселенцев в социально-экономическое развитие губернии был неравноценен и определялся самим контингентом. Сосланные крестьяне приживались легче других, быстрее налаживали хозяйство: сельский труд был им хорошо знаком и привычен. Часть таких ссыльных, в основном семейных, пустила здесь прочные корни, их дети через два поколения уже практически ничем не отличались от сибирского старожила.

Имущественное положение ссыльных на новом месте было довольно тяжелым: лишь третья часть имела свои дома, менее половины обзаводились рабочими лошадьми, домашним скотом, пашней. Средний размер запашки у ссыльного был в несколько раз меньше чем у крестьянина-старожила. Таким образом, ссыльные на новом месте образовывали беднейшую часть населения, находившуюся долгие годы в тяжелых материальных условиях.

На рынке наемного труда ссыльные пополняли прежде всего отряд неквалифицированных рабочих. Их вклад был хорошо заметен в горнозаводской и местной промышленности, рыбном промысле, строительстве железных и грунтовых дорог.



[1] П. Российские люди в Сибири // Восточное обозрение. 1884. № 14.

[2] История пенитенциарной системы в Бурятии / под общ. ред. С.П. Суша; сост. Л.В. Курас и др. Улан-Удэ, 2006. С. 29.

[3] Устав о ссыльных (по изд. 1909 года) с разъяснениями Правительствующего Сената /сост. Л.И. Марколь. Приложение II. Иркутск, 1911. С. 164.


Возврат к списку

  Rambler's Top100