История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

12-02-2014

Путь сибирский дальний

Автор: Иванов Александр Александрович

История социально-экономического освоения Иркутской губернии неразрывно связана с уголовной ссылкой. Земли у Байкала заселялись не только казаками и вольными людьми, среди первых жителей были и те, для кого приход сюда стал тяжким, пожизненным наказанием. Прочно осев в новых местах, ссыльные добывали соль, металлы и уголь, мостили дороги, занимались рыбным промыслом. Именно каторжане стали основой для формирования кадров постоянных рабочих в различных отраслях горной и местной промышленности, винокурении, строительстве путей сообщения.

Ссылка действительно оставила заметный след в истории края. Многочисленные сюжеты этого явления подробно изучены в отечественной, советской и зарубежной историографии. Вместе с тем вопрос об этапировании ссыльных в Сибирь исследован далеко неполно – так много в нем действующих лиц и событий, да и хронологический период в три века огромен, требует объединения усилий ряда специалистов. В настоящей статье рассмотрим, хотя бы бегло, историю этапирования ссыльных Сибирским или Сибирско-Московским трактом.

Сибирский тракт совершенно справедливо был прозван народом «кандальным»: вся его история – от проектирования, строительства и до эксплуатации – прочно связана с уголовной и политической ссылкой. При этом тракт использовался в качестве «Великого пути ссылки» гораздо раньше своего официального открытия и даже строительства. Уже в 1620–1630-х годах из центра страны за Уральский камень потянулись первые партии ссыльных. Их путь повторял первые колонизационные потоки, а местом концентрации стал Тобольск. Отсюда ссыльные отправлялись в города региона, а также через Енисейск на Лену. Так, в 1620 г. тобольский сын боярский М. Трубчанинов, руководивший постройкой Енисейского острога, просил прислать ему ссыльных людей[i]. Только в 1641–1642 гг. в Тобольск поступило 124 ссыльных – «русских и литовских людей, и черкас, и мордвы». Они были распределены следующим порядком: отправлено в службу в Сургут 1 человек, в Березов – 5, в Томск – 15, в Енисейск – 22, в Красноярск – 30, в Кузнецк – 7. Таким образом, в служилые люди повер­стано 80 человек, на пашню были посажены еще 28, один оказался в Красноярске в тюрьме, о судьбе 15 ссыльных сведений не найдено[1].

В 1670–1680-х гг. ссыльные появились и в Прибайкалье. В отписках, окладных, переписных книгах, челобитных упоминаются десятки имен ссыльных. Среди первых жителей Иркутска было много ссыльных, отправленных сюда через Енисейск или в казачью службу, или в посад. Так, писцовая книга за 1686 г. содержит имена 13 ссыльных, проживавших в Иркутске и его окрестностях. Большая часть из них, 11 человек, были людьми «посадцкими» и лишь двое – несли казацкую службу. Всех ссыльных прислали в Иркутск из центра страны, при этом 8 человек являлись уроженцами Москвы, а другие – Переславля-Залесского, Нижнего Новгорода, Пскова[2].

Ссылка этого периода носила также характер опалы: в Сибирь, в том числе и в Прибайкалье, отправлялись политические противники власти, участники заговоров и дворцовых интриг, а также «радетели за истинную веру». По всей видимости, первым известным политическим ссыльным был здесь протопоп Аввакум. В 1653 г. он за «многое безчинство» был сослан «з женою и з детьми в сибирский город на Лену». В декабре этого года Аввакум был в Тобольске, в конце 1655 г. – в Енисейске, в октябре 1656 г. – в Братском остроге. Вот как описал Аввакум свои злоключения: «Егда приехали к порогу, к самому большему, Падуну – река о том месте шириною с версту, три залавка через всю реку зело круты, не воротами што попловет, ино в щепы изломает, – меня привезли под порог. Сверху дождь и снег, а на мне на плеча накинуто кафтанишка просто; льет вода по брюху и по спине, – нужно было гораздо. Из лотки вытаща, по каменью скована окол порога тащили. <…> Посем привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в студеной башне; там зима в те поры живет, да бог грел и без платья. Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьею бил… Перевел меня в теплую избу, и я тут с аманатами и с собаками жил скован зиму всю. А жена с детьми верст с дватцеть была сослана от меня. …Сын Иван – невелик был – прибрел ко мне побывать после Христова рождества, и Пашков велел кинуть в студеную тюрьму, где я сидел: ночевал милой и замерз было тут. И на утро опять велел к матери протолкать. Я ево и не видел»[3].

С большим трудом Аввакум под присмотром казаков отряда А.Ф. Пашкова переправился через Байкал и все лето двигался против течения Селенги и Хилка, достигнув осенью 1657 года Иргень-озера, а затем реки Нерчи.

Протопоп вместе со всеми испытывал тяготы этого многотрудного похода – тянул лодки и нарты, несколько раз тонул, голодал. Аввакум ярко и живо сумел описать не только свои страдания, потерю близких (в Забайкалье умерли два его малолетних сына), издевательства, которые он претерпел, но и дал подробное описание озера Байкал, одним из первых подчеркнув значение его ресурсов для предстоящего освоения края. «Около ево горы высокие, утесы каменные и зело высоки, – дватцеть тысящ верст и больши волочился, а не видал таких нигде. Наверху их полатки и повáлуши, врата и столпы, ограда каменная и дворы, – все богоделанно. Лук на них ростет и чеснок, – больши романовскаго луковицы, и слаток зело. Там же ростут и конопли богорасленныя, а во дво­рах травы красныя – и цветны и благовонны гораздо. Птиц зело много, гусей и лебедей, – по морю, яко снег, плавают. Рыба в нем – осетры и таймени, стерледи и омули, и сиги, и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия в нем: во окиане-море большом, живучи на Мезени, таких не видал. А рыбы зело густо в нем: осетры и таймени жирны гораздо, – нельзя жа­рить на сковороде: жир все будет»[4]. Зиму 1662–1663 гг. Аввакум встречал уже в Енисейске.

Уголовная ссылка XVII в. была «вечной»: независимо от рода и места службы такие ссыльные уже не возвращались из Сибири. Вместе с тем, внутри региона они, руководствуясь потребностями местных властей, могли перемещаться из края в край. Например, большая часть иркутских казаков из ссыльных, как правило, ранее несла службу в Енисейске и Братском остроге и лишь по прошествии значительного времени направлялась в Иркутск. Из Иркутска их могли отправить не только дальше на восток, что было бы логично, но и в обратном порядке, если того требовали обстоятельства. Можно утверждать, что Иркутск в восточной части Сибири, как Тобольск в западной, в конце XVII в. становится центром для дальнейшего размещения ссыльных. Со временем масштабы ссылки в Иркутск в казачью службу, а также в посад, только увеличивались. Так, в 1699 г. здесь «на вечном житье» числилось почти 90 ссыльных, что составляло 9 % от числа всех жителей[5].

Из южной части Сибири и Приангарья ссылка достаточно быстро перемещалась за Байкал. Уже в 1681 г. в Баргузинский острог были сосланы с женами и детьми в пеший казацкий строй сыны боярские Юрий Крыженовский и Пётр Ярыжкин, провинившиеся в Охотском и Зашиверском острожках. В 1701 г. в Забайкалье были высланы единомышленники «типографщика Григория Галицкаго», напечатавшего «воровские письма», в которых Пётр I назывался антихристом; всего их сослано «семь человек, а с ними пять вдов» казненных преступников. В 1703 г. могло попасть в Забайкалье небольшое количество астраханских казаков, отправленных сюда за бунт, поднятый «за русскую старину»[6].

Источники по истории Сибири XVII–XVIII вв. содержат многочисленные примеры устройства ссыльных на пашню. Так, еще в 1620-х гг. на енисейской государевой пашне было размещено первых 30 ссыльных. В 1630 г. они писали в коллективной челобитной: «Присланы мы, сироты твои, с Москвы в Енисейский острог наги и босы и по твоему государеву указу, велено нас посажати на пашни, пахати на тебя, государя, десятинная пашни». Крупные партии московских ссыльных поступали в Енисейский уезд и позднее, в 1648–1649 г. сюда прибыло еще 6 ссыльных, в 1650 г. – уже 27 семей, в 1668 г. прислано еще 30 семейств[7].

В пашенные крестьяне записывали большинство ссыльных обширного Илимского воеводства, направлявшихся сюда из Енисейска. В отписках, окладных, переписных книгах, челобитных за 1640–1650-е гг. уже упоминаются десятки имен ссыльных. Их бóльшая часть – выходцы из «черкасов». Среди илимских ссыльных этого периода встречались и люди знатные: например, Никифор Романов Черниговский, польский военнопленный, принятый на русскую службу в 1634 г. За попытку «бежать в Литву» он был выслан в Енисейск, затем отправлен на Лену и жил в Илимске, Киренске, Усть-Куте, служил здесь пятидесятником или приказчиком. Обличенный доверием местных властей, ездил в Москву, отвозил государев ясак. В 1666 г. Черниговский вместе с илимскими казаками, среди которых были и ссыльные, самовольно ушел на Амур, отстроил Албазинский острог и без поддержки правительства удерживал его в течение десяти лет, возобновив тем самым в регионе русское присутствие[8].

С 1670–1680-х гг. заимки крестьян, среди которых было немало сосланных «за вины», стали возникать и под Иркутском. В эти годы населялись ссыльными деревни Разводная, Панова, Уксусова, Щукина, Каргаполова. В 1680 г. сюда прибыла партия ссыльных крестьян из Олонецкого уезда, из Москвы, из вотчин Тихвина монастыря, отставные подьячие, посадские люди. Основная часть прибывших была поселена в деревнях Уриковской и Кудинской слободы. В 1681 г. уриковские крестьяне просили увеличить им земельные наделы, так как «на тех отводных землях вновь поселены присыльные пашенные крестьяне». За счет пополнения ссыльными число дворов Уриковской слободы выросло к 1682 году с 16 до 20. Также увеличилось количество ссыльных в Кудинской слободе, в деревне Талкинской число дворов за десятилетие утроилось. По данным О.И. Кашик, в 1681 г. близ Иркутска на пашне было уже около ста «ссыльных людей»[9].

Не все пашенные ссыльные мирились со своей долей, немало бежало дальше на север или в Дауры. Так, в 1691 г. Л.К. Кислянский в отписке илимскому воеводе «господину Еремею Ларионовичу» просил сыскать и отправить к нему в Иркутск крестьянина Юдку Сидорова да ссыльного Тимошку Байдикова. В другой отписке за тот же 1691 г. речь шла о поиске беглого удинского ссыльного Офоньки Семенова Лыхи. Для его поимки и доставки в Илимск был отправлен казак Ф. Челюшин, который «Офоньку нашел в Илимском уезде у пашенного крестьянина у Терешки Павлова, а тот де, Терешка, Офоньке тесть. И на заимке де у себя он, Терешка, с ссыльным, беглым человеком, с зятем своим с Афонькою Лыхою, да с пашенным крестьянином с Абакшею, ево, Федьку, били и увечили и отбили у него, Фетки, лошадь с седлом и с потники, топор, да шубу баранью»[10]. Как видим, масштабы уголовной и политической ссылки в Сибирь увеличивались год от года. По подсчетам современников, в 1593–1645 гг. в Сибирь было сослано уже около полутора тысяч человек. К началу XVIII в. здесь насчитывалось чуть меньше 20 тысяч ссыльных. Их доля в составе русского населения составляла в 1662 г. – 11,5 % и 8,6 % – на рубеже веков (в том числе 13 % мужского населения)[11].

Несмотря на возросшее внимание государства к колонизации Сибири ссыльным людом, порядка в их доставке не было по-прежнему. Об этом можно судить, например, из царского указа от 1 февраля 1701 г. нерчинскому стольнику Бибикову. В статье 10-й указа ему предписывалось расследовать дело о притеснениях и злоупотреблениях боярского сына Петра Мелешкина, который в 1697 г. повел из Тобольска в Нерчинск семейства беглых верхотурских крестьян в числе 624 душ. Из этого числа в 1700 г. пришло за Байкал только 403 души, остальные или умерли от голода, или разбежались[12].

Ссыльные в пути страдали не только от голода. Огромные расстояния между центром страны и ее сибирской окраиной настоятельно требовали обустройства здесь мест для ночлега и отдыха, приготовления и приема пищи. Между тем колодники по-прежнему отправлялись за Камень с оказией или специальными партиями под присмотром стрельцов из Разбойного или Сибирского приказов и только при Петре Великом была построена, по всей видимости, первая пересыльная тюрьма. О ее строительстве узнаем из наказа верхотурским воеводам от 1 сентября 1697 г.: «А для присланных вновь в сибирские городы всяких ссыльных людей на Верхотурье в пристойном месте сделать тюрьму крепкую и держать новоприсланных ссыльных людей, до отпусков в низовые сибирские городы, в той тюрьме с великим береженьем, за сторожью верхотурских служилых людей, а как приспеет время отпуску их в низовые сибирские городы, и их отпускать в те городы по московским росписям, кого куда сослать будет указано … по тому же за караулом. А на Верхотурье и в слободах новоприсланных ссыльных людей, без указу великого государя и грамот из Сибирского приказу, не оставливать и на всякие чины и пашню не верстать»[13].

Массовое движение ссыльных по Сибирскому тракту началось с 1760-х годов. 13 декабря 1760 г. был принят указ «О приеме в Сибирь на поселение от помещиков, дворцовых, синодальных, архиерейских, монастырских, купеческих и государственных крестьян, с зачетом их за рекрут». Помещику предоставлялось право самостоятельно определять состав преступления своего крепостного и наказывать его ссылкой в Сибирь. При этом указ определял и основные принципы организации отправления и передвижения таких ссыльных: «…А понеже те принимаемые люди, из каждого места отправляемы быть должны по наступлении лета, водяным путем до Самары; того ради всем тем отдатчикам… людей стараться приводить до наступления летнего времени за месяц или менее, дабы в содержании их при тех городах затруднения быть не могло…»[14].

Как видим, государство стремилось организовать движение так, чтобы высылаемые собирались из разных губерний в одном месте, а именно в Самаре, здесь дожидались летнего времени и затем отправлялись в далекий край. Как следует из нормативных документов, местом для ссылки первоначально был определен Нерчинский уезд Иркутской губернии. Ссыльные должны были следовать через Калугу по Оке и Волге до Казани, от Казани Камою до Нового Усолья, далее 310 верст пешком до Верхотурья, затем по сибирским рекам до Тобольска и через Томск до Иркутска и Нерчинска.

Первые же партии следующих в Нерчинск ссыльных выявили «узкие места» всей организации, главное из которых заключалось в отсутствии по дороге необходимого количества продовольствия. К тому же для сопровождения осужденных не хватало конвойных команд, транспорта, помещений для остановок. На трудности пути в Нерчинск указывал и сибирский губернатор Ф.И. Соймонов, сам бывший ссыльный, прошедший всю Сибирь до Охотска и обратно. Как известно, после помилования он возглавлял Нерчинскую экспедицию, одной из задач которой было определение в Забайкалье земли «к хлебопашеству годной».

Именно Ф.И. Соймонов предложил не отправлять крестьян в Нерчинский уезд пока там «хлебопашество еще не размножено», а основное их количество селить по Иртышской линии. Еще в конце 1760 г. он писал в правительство, что при переводе в 1754 г. из Соликамских соляных варниц в Нерчинск 2151 человека, при переходе незаселенными болотистыми местами по Кети, за семь недель умерло от голода и болезней 517 человек[15]. В конечном итоге, сенат по предложению Соймонова решил заселять Забайкалье из ближайших к нему мест, а посылаемых в зачет рекрут крестьян селить «по дороге от Тобольска к Иркутску и до Нерчинска и около него».

С 1761 по 1782 гг. в Сибирь, согласно «рекрутских указов», было отправлено не менее 35 тыс. душ мужского пола. Если учесть, что в этот период женщины составляли 75–80 % от числа ссылавшихся мужчин, можно полагать, что за 20 лет в регион по Московскому тракту прибыло около 60 тысяч ссыльных и членов их семей[16].

Часть ссыльных, отправляемых помещиками в зачет рекрут, стали использовать как для строительства, так и для заселения самого тракта. По данным Г.Ф. Быкони, в 1763 г. здесь уже насчитывалось более 2700 ссыльных, занятых на отсыпке пути. К 1782 г. их численность значительно выросла и составила около 6000 душ обоего пола. Только на Нижнеудинском участке тракта числилось 1552 посельщика (888 – мужчин и 664 – женщины), что составляло 54,3 % местных крестьян, мещан и купцов. Первые восемь семей ссыльных были приняты в Нижнеудинске 1 июля 1769 г. (29 мужчин и 19 женщин), приведенных из Казанской губернии. В это же время в Бирюсинский станец в ведение сына боярского Семена Кузьмина поступило 17 семей ссыльных, в которых было «26 мужских и 19 женских душ». Далее по дороге к Тулуну в 1770-е годы населили еще девять зимовий и станций: Хингунскую, Головоключинскую, Шебантурскую, Уковскую, Замзорскую, Ключинскую, Яловскую, Бороновскую и Алзамайскую[17].

Прибывшие на место ссыльные за счет казенных средств строили дома и хозяйственные помещения. Поселенцев освобождали на три года от подушных платежей и повинностей. На каждого взрослого государство выдавало возвратную натуральную ссуду – два сошника, два серпа, топор, косу, а также одну лошадь на семью. Кроме того, взрослым работникам, независимо от пола, полагалось по копейке кормовых денег в сутки, а детям – по полкопейки. До первого урожая назначалась и хлебная «помочь». Забота государства об устройстве поселенцев этим не заканчивалась: личная жизнь и быт таких ссыльных находились под постоянным контролем специальных управителей, назначаемых, как правило, из детей боярских с приданными им рядовыми казаками или солдатами.

Дело поддержки поселенцев продолжалось и после их водворения. Так, еще в 1766 г. на трех участках тракта Средней Сибири – Красноярском, Канском и Нижнеудинском – были сооружены хлебные «мангазейны», скупавшие муку у крестьян и затем снабжавшие ею ссыльных. В таких складах-магазинах надлежало иметь от 1000 до полутора тысяч четвертей муки. Несмотря на помощь государства, разница в экономическом положении посельщиков, водворенных по Сибирскому тракту и старожилов, была огромной, бόльшая часть ссыльных испытывала постоянную нужду, терпела всяческие лишения, и как следствие, работала у зажиточных крестьян, а не заводила свои хозяйства[18].

В XVI – первой половине XVIII в. Сибирский тракт проходил так называемым северным путем – через Соликамск, Верхотурье, Туринск, Тюмень Тобольск, Чаусский острог, Томск, Красноярск, Иркутск. В 1763 г. началось строительство тракта южнее: по линии Казань–Пермь–Екатеринбург–Тюмень–Ялуторовск–Ишим–Тюкалинск–Омск. К 1780-м гг. тракт в основном был заселен и устроен, хотя отдельные участки продолжали заселяться и обустраиваться до 1830-х гг. Длина Сибирского тракта от границ Пермской губернии до Иркутска составляла 3188 верст, от Иркутска до Кяхты – еще 522,5 версты[19].

Каким порядком производилось следование колодников на такие масштабные расстояния? В сохранившихся до наших времен указах, грамотах и челобитных определенного ответа на этот вопрос нет. Сохранились только разрозненные сведения, их которых можно заключить, что предназначенные в Сибирь шли пешком, закованные в ножные тяжелые кандалы и ручные железа, причем, нередко несколько человек сковывались вместе на железный прут; самые важные преступники следовали в колодах или железных ошейниках и на цепи, а менее важные – «просто» в кандалах.

Исследуя атрибуты «костюма » такого ссыльного, можно сделать вывод о неуклонной либерализации отечественной пенитенциарной системы. Сначала были уничтожены колоды и ошейники (1820), затем тяжелые кандалы были заменены облегчен­ными (1822), причем женщины, совсем избавлены от ножных оков. Цепи было окончательно запрещено надевать на людей в 1826 году, а железные ручные прутья – в 1832-ом[20].

Шло время, а сибирская ссылка и в начале XIX в. по существу не знала организации: «счёта» колодникам не было, ссыльные, отправленные в места водворения, довольствовались в пути милостыней, на ночлег просились к крестьянам притрактовых сел, а местное начальство нередко задерживало их в своих корыстных целях, используя даровую рабочую силу, где и сколько угодно. Отсутствие порядка в ссыльном деле вело к массовым побегам и как следствие – к появлению огромного количества бродяг. Бродяжничество, преступность беглых – вот что становилось главным результатом ссылки, что хорошо иллюстрируют подсчеты Е.Н. Анучина: из 159 755 ссыльных, проследовавших через Тобольский приказ по Сибирскому тракту за 1827–1846 гг., 48 566 были бродягами и 18 326 беглыми ссыльными, пойманными и вторично отправленными в Сибирь, что в сумме составляло 42 % всех сибирских ссыльных[21].

Упорядочение Сибирской ссылки было предпринято в 20-х годах XIX в. и связано с именем М.М. Сперанского. Получив назначение на пост генерал-губернатора Сибири, Сперанский совместно с Г.С. Батеньковым разработал «Устав о ссыльных» и «Устав об этапах в сибирских губерниях», в которых постарался учесть и разрешить большинство накопившихся в «ссыльном деле» проблем. Прежде всего были определены общие принципы, полномочия и порядок работы органов управления ссылкой. Согласно законодательных актов, для приема, распределения и учета ссыльных, создавался Тобольский приказ, а на местах – ряд экспедиций о ссыльных: казанская, томская, енисейская и иркутская. С Уставом впервые у ссыльного появились документы – статейный список с указанием имени и фамилии, местом рождения и наименованием преступления за которое он осужден. К месту наказания такой ссыльный следовал теперь в составе этапной партии в сопровождении конвойной команды под руководством офицера, имевшего также учетные документы на этапируемых.

Уставы Сперанского составлялись в расчете на 2-3 тысячи сибирских ссыльных в год, однако потребности страны в изоляции преступников были гораздо выше. Например, если в 1812–1821 гг. за Уральский камень было отправлено 39 761 человек, то в следующем десятилетии – 91 709, а в 1832–1841 гг. – еще 78 823. Всего же с 1807 по 1881 гг. Сибирь приняла 635 319 ссыльных[22].

Такое количество наказанных поселением или каторжными работами намного превышало число потенциальных рабочих мест. Этих людей нечем было занять, им не хватало не только «тяжких», как того требовала каторга, но даже сезонных работ. Отсюда – неосуществимость и утопичность многих положений уставов.

Устав об этапах детальнейшим образом расписывал действия конвойных команд, а также обязанности самих ссыльных. Процитируем, например, два параграфа главы третьей «Движение партий»: «§ 41. Движение каждой партии, приемля начало в назначенный по расписанию недельный день на границе Тобольской губернии с Пермскою и в городах Тобольске, Томске и Красноярске по всему пути продолжается с точностью по назначению, так что на каждую станцию вступает партия один раз в неделю и в известный притом день.

§ 42. Каждая команда препровождает по одной станции с обе­их сторон этапа, таким образом:

В тот самый день, когда партия должна по расписанию всту­пить на лежащую впереди станцию, выступает на оную этапная ко­манда, и приняв ввечеру ссыльных, ночует.

На другой день препровождает принятую партию до этапа.

В 3-й день имеет тут растах.

В 4-й препровождает партию далее на следующую станцию и сдает там оную команде, с соседственного этапа пришедшей.

На 5-й возвращается на этап»[23].

Этапы – это несколько деревянных построек, непременно окруженных высокими заборами – палями. В них имелись отдельные помещения для конвойного офицера, конвоя, большие камеры для арестантов-мужчин и поменьше для женщин и семей. Камеры разделялись коридором, в конце которого была кухня, имелась печь с котлом для кипятка. На окнах крепкие решетки, а камеры на ночь запирались и выставлялся караул. На первый взгляд, эти «придорожные тюрьмы» были сделаны добротно, на самом деле, в них было всегда холодно и сыро. Картину дополняло огромное количество паразитов, от которых не было спасения и полная антисанитария отхожих мест. В таких условиях ссыльным приходилось существовать по нескольку месяцев.

Несмотря на принятые уставы, в организации этапного дела «на местах» по-прежнему было много нерешенных проблем. Например, график движения. Как следует из письма Иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера начальнику Нерчинских горных заводов Т.С. Бурнашеву от 26 ноября 1824 г., колодничьи партии из Верхнеудинска к местам каторжных работ отправлялись «одна за другою через самое кратчайшее время», что ставило в затруднение стоящих по кордонам казаков «исполнять свои обязанности от того, собственно, что они между тем как не успевают препроводить до следующего кордона партию, новая уже поступает ранее, нежели они обратятся на свои места». Губернатор предлагал «решительным образом» сократить количество пересылаемых партий и отправлять арестантов на Нерчинские заводы «не более, как один раз в месяц»[24].

Во второй половине XIX в. в деле этапирования ссыльных установился относительный порядок. Партии арестантов отправлялись из Москвы в конце апреля по Московско-Нижегородской железной дороге специальным поездом. От Нижнего Новгорода до Перми три раза в две недели ссыльных сплавляли на баржах. Из Перми в Екатеринбург отправление арестантов производилось два раза в неделю. При отправке из Екатеринбурга до Тюмени партии дробились и становились числом не более 100–150 человек. Из Томска в Ачинск и далее по Восточной Сибири арестанты следовали пеше-этапным порядком круглый год, выступая из Томска еженедельно.

При таком порядке кормовые деньги на довольствие партий в пути от Москвы до Перми выдавались московским губернским правлением конвойному офицеру московской конвойной команды по числу арестантов при особой кормовой тетради с указанием, кому именно предназначались суммы в размере 10 или 15 коп. (для привилегированных) в сутки. Во время весенней распутицы движение по тракту приостанавливалось, но не более как на 2 недели, если это признавалось необходимым.

Движение партий расписывалось заранее и утверждалось на самом высоком уровне. Например, в 1882 г. планировалось отправить из Москвы 11 933 пересыльных арестанта. Из Москвы они отправлялись по три раза в две недели, а именно: первая партия – 23 апреля экстренным поездом в составе 140 человек, пересылаемых до Казани; вторая – 27 апреля в составе 217 человек; третья – 4 мая в составе 250 человек. В таком же порядке продолжалось движение следующих 29 партий. Как правило, в первые партии назначались зимовавшие в Москве, а затем отправлялись прибывшие в город в течение летнего периода и в таком количестве, какое каждый раз признавалось нужным инспектором Нижегородско-Тюменского ссыльного тракта, как полным распорядителем движения арестантских партий между Москвой и Тюменью[25].

Между Нижним Новгородом и Пермью совершалось также 32 рейса. Порядок устанавливался следующий: первый рейс – большая баржа «Томск», второй рейс – средняя баржа «Тобольск», третий – малая «Тюмень» и т. д., продолжая во всю навигацию. Из Перми в Екатеринбург отправление арестантов производилось два раза в неделю по вторникам и пятницам. При следовании из Екатеринбурга до Тюмени партии дробились и становились не более 100–150 человек, здесь отправка была ежедневной, а именно – с 6 мая по 26 июня – на 19 подводах – по 114 человек; с 27 июня по 4 сентября – на 18 подводах по 108 человек; с 5 по 29 сентября по 60 человек. Таким образом, планировалось, что в 1882 году через Екатеринбург проследует 15 408 арестантов, через Тюмень – 17 800, через Томск – около 11 300, Ачинск – 9 300[26].

На территории Иркутской губернии в 1877 г., например, действовало 28 этапов и полуэтапов:

1. Разгонный (от Боярского

Енисейской губ.) 25 верст

2. Алзамайская 25

3. Камышетская 24

4. Уковский 17,5

5. г. Нижнеудинск 21

6. Кургатуйская 21,5

7. Худоеланский 26

8. Шербатинская 21

9. Курзанский 21

10. Тулуновская 25

11. Шерагульская 26

12. Тулинская 18

13. Куйтунская 23

14. Листвянская 19

15. Кимельтейская 19

16. Зиминская 30

17. Тыретский 25

18. Заларинская 22

19. Кутуликская 30

20. Черемховская 28

21. Половинная 18

22. Мальтинская 29

23. Тельминская 21

24. Суховская 28

25. Иркутск 34

Итого 62 перехода от Томска до Иркутска

26. Патроновская 18

27. Тальцинская 23

28. Лиственничное 20[27].

Каждую этапную команду возглавлял обер-офицер, имелись унтер-офицеры, ефрейторы и рядовые – всего 686 служащих, в том числе 3 фельдшера. Конвойная команда препровождала партию до соседнего этапа, где сдавала арестантов начальнику во время дневки, принимая от него ссыльных, пересылаемых в обратном направлении.

Нелишним здесь будет привести и размеры жалованья этапных команд за календарный год:

Фельдфебелю 24 руб.

Унтер-офицеру старшему 18

Младшему 4,5

Ефрейтору 2,85

Рядовому и сторожу 2,7

Писарю 10,65

Фельдшеру 60

Денщику 2,10[28].

В 1881 г. этапных зданий в губернии было уже 29, из которых на Московском тракте – 26, Амурском – 2 и Кругоангарском – 1. «Большинство этапов требует капитальных поправок», – указывалось в отчете Иркутского военного губернатора за этот год[29].

Согласно маршрутной этапной карты по Забайкальской области, путь арестантов от берега Байкала до Верхнеудинска состоял из 8 этапов и полуэтапов: Мишихинского, Мысовского, Боярского, Большереченского, Кабанского, Таракановского, Ильинского, Уточкинского. Самое большое расстояние пути было между этапами на перегоне Ильинский – Уточкинский – 34 версты, самое незначительное – перед Верхнеудинском – всего 15 верст. В среднем длина одного этапного перегона в Иркутской губернии и Забайкальской области составляла 20–25 верст. Именно столько партия каторжан могла пройти за световой день.

Путь от Верхнеудинска тянулся дальше до Нерчинского. Это еще 25 этапов и полуэтапов. После Нерчинска за Ключевской дорога раздваивалась: северная шла через Сретенск, Шилкинский до Усть-Карийского – 8 этапов; и южная – через Кавыкучи-Ундинский – Больше-Зерентуйский – еще девять. Во второй половине XIX века партии ссыльных от Иркутска в сторону Нерчинска отправлялись один раз в две недели. Для препровождения арестантов с 1878 г. были образованы 12 конвойных команд, численностью от 27 до 32 нижних чинов каждая. Общая численность всех конвойных составляла 11 офицеров и 369 нижних чинов[30].

Этап – всегда был тяжелейшим испытанием для арестанта. Путь от Боярска до Верхнеудинска полагалось пройти за 8 суток, от Верхнеудинска до Читы – за 23 дня, от Читы до Нерчинска – за 12 дней, от Нерчинска до Сретенска – за четыре и от Сретенска до Нерчинских промыслов – за 6 или до Зерентуя – 12 дней. Таким образом, от Байкала до Зерентуя партия двигалась 59 суток. Сроки движения всегда зависели от конкретных условий и зачастую изменялись в сторону увеличения[31].

Через Байкал ссыльных и каторжан переправляли в летнее время на баржах. Путь от Лиственничной до Мысовой морем описал Н.И. Кочурихин, революционный народник, террорист, шедший на Кару в 1892 г.: «Октябрь-ноябрь – самое бурное время на озере Байкал. Качку, подобную той, какую мы пережили здесь, я испытал один лишь раз на Тихом океане под Формозой во время тайфуна. В приступах морской болезни свалилось ¾ партии. В трюме скучена «шпанка», было много женщин и детей. Политических поместили на носу баржи». Переправлялись всю ночь и только утром были на другом берегу[32].

Переправа через Байкал зимой по льду была не менее опасна. Вот как описывает этот путь Я. Стефанович, возвращавшийся из Нерчинской каторги в Якутию в 1890 г.: озеро «мы переехали на трех подводах, вместе с конвоем. И это не совсем точно, потому что добрых верст десять пришлось идти пешком. На середине Байкала выстроен на льду барак, где мы часа полтора отдыхали и пили чай. Широкие трещины не попадались, а в аршин ширины привычные лошади преспокойно перепрыгивали. Чем ближе к западному берегу, тем чаще громадные лужи, вернее – целые озера, выступившей поверх льда воды. Местами их можно объехать, делая крюк с версту и более, но некоторые из этих «наледей» настолько обширны, что объезд их потребовал бы многих лишних верст. Сидеть при этом в низких санях, именуемых розвальнями, положительно хуже, чем идти пешком. И в том и другом случае – все равно в воде, но на ногах, по крайней мере, нащупываешь палкой, где мельче. Версты три до Лиственничной сплошь плелись по воде и только в семь часов вечера, совершенно вымокшие, пришли в село»[33].

Как правило, обратный путь занимал еще больше времени. Например, дорогу от Кары до Иркутска тот же Я.В. Стефанович проделал за четыре с половиной месяца. Это «невольное путешествие» оставило в его душе неизгладимый след. В пути ссыльный вел дневник – «этапник», записи в котором привел в порядок уже в Намском улусе Якутской области, в юрте В. Серошевского в 1891–1892 гг. Получилась довольно интересная документальная статья, полная живых и ярких впечатлений, с хронометрической точностью воссоздавшая все мытарства ссыльных. Думается, вполне уместным будет привести ее здесь в нашем изложении.

По воспоминаниям Я.В. Стефановича, очередная партия ссыльных приходила на Кару каждые две недели. Обратно конвоиры забирали тех, кто отбыл свой срок каторжных работ, выходил на поселение, или следовал в Читу, Верхнеудинск и дальше по какой-либо другой причине. Путь предстоял тяжелый и уголовные ссыльные, имевшие хоть какие-то денежные средства, старались его всячески избегнуть. Часть из них покупали паспорт прямо на Каре. Обычный ссыльный шел за своим паспортом по этапу, измученный многодневной дорогой приходил в волость к месту причисления, где и получал необходимый документ с тремя буквами ЛВП – «лишённый всех прав». Ссыльный с деньгами покупал себе документ здесь же, в каторжной тюрьме, заплатив немалую сумму надзирателю и писарю. Такой уголовный сразу же превращался в вольного человека, садился на пароход и плыл им к месту своего причисления.

Те, кто не имел денежных средств, составили этапную партию и пошли с Кары пешком, под присмотром конвойной команды. Впрочем, «пошли» и здесь не все. Часть ссыльных, бурно отметив спиртным расставание с товарищами, самостоятельно идти не могла, их «скидали» на подводы, предназначенные для вещей арестантов. Трезвых провожали «жены»: вышедшие в вольные команды «мужья», занимавшиеся добычей «старательского» золота, успели на каторге обзавестись семьями и даже кое-каким имуществом. Обратные партии разительно отличаются от партий, идущих на каторгу: здесь за вчерашними каторжниками или ссыльными почти не смотрят, конвой свободно разрешает просить пропитание по придорожным селам, а то и «стянуть, где что плохо лежит».

Впрочем, суровый климат этих мест всегда против арестантов. В дороге партию нагнали морозы, пришлось утепляться тем, что было, вплоть до соломы с крестьянских полей. В Сретенск пришли через пять дней, и, полуобмороженные, были заперты на ночь в холодном, не протопленном этапе. Стефанович подробно описывает забайкальские этапы. Это – настоящие тюрьмы, расположенные на тракте и окруженные высокими палями. В них есть отдельные помещения для конвойного офицера, конвоя, большие камеры для арестантов-мужчин и поменьше для женщин и семей. Они разделены коридором, в конце которого кухня, где обязательно выстроена печь с котлом для кипятка. На окнах крепкие решетки, а камеры на ночь запираются и выставляется караул. На первый взгляд, этапы сделаны добротно. На самом деле, в них холодно и сыро, печи не дают тепла. Картину дополняет огромное количество паразитов, от которых нет спасения, и полная антисанитария отхожих мест. В таких условиях ссыльным приходилось существовать по нескольку дней. На всем пути от Сретенска до Кабанского только два этапа содержались в сравнительной чистоте, остальные напоминали «стойла для животных».

Другое дело – полуэтапы. По мысли автора, они ничем не отличались от больших деревенских изб, с одной или двумя камерами. Эти помещения содержались т. н. «каморщиками», как правило, бывшими каторжными. Такой каморщик прекрасно знал потребности ссыльного. Он следил за чистотой, протапливал печь перед приходом партии, заблаговременно готовил кипяток. Его жена «стряпала хлеб и шаньги, запасала омулей и мерзлого молока, и цены у нее были божеские, не то, что у солдат». Ни пали, ни замки, ни караулы с грозными окриками офицера – ничто не напоминало автору здесь подневольного положения.

Стефанович подробно рассказывает о денежном довольствии в пути. Согласно инструкции, сопровождавший партию старший воинский чин, каждый день выдавал арестантам кормовые деньги – от Сретенска до Верхнеудинска эта сумма равнялась 20 копейкам, от Верхнеудинска до Иркутска – 14. Фунт ржаного хлеба, купленный у крестьян стоил 1½ копейки, пшеничного – три. Однако возможность купить продовольствие так дешево была не всегда, в необжитых местах продукты покупали у конвойных солдат, при этом цены вырастали уже в два-три раза. Так, за фунт плохого, непропеченного хлеба, именуемого арестантами «глиной», приходилось выкладывать почти три копейки, а за фунт мяса – десять. Помимо провианта, каждый фельдфебель практически открыто торговал спиртным.

В Верхнеудинской тюрьме этапные арестанты провели десять суток. Они были сняты с кормового довольствия и питались из общего скудного котла. Сэкономленные в дорогу хлебные пайки, согласно инструкции, были отобраны при выходе из тюремного замка и до полуэтапа Уточкинского партия прошла вообще без продовольствия, здесь купить было нечего, поэтому вплоть до Ильинского – 30 верст – шли, согреваясь пустым кипятком.

«Голодный период» закончился для ссыльных только в Кабанском. Здесь автор в сопровождении простоватого солдата-конвоира сходил на базар, купив разной снеди, зашел в почтовую контору и собственноручно отправил письмо «в Россию». Этап в Боярской, по воспоминаниям Стефановича, был «ужасным»: всю ночь пили, пели, играли на гармонике, обратив камеру в настоящий кабак. Та же ситуация возникла и в Мысовой – здесь встретились две партии – «кандальная» или «верховая», идущая на Кару и «низовая», следующая на поселение. Все события развивались вокруг непрерывной многочасовой карточной игры, когда обе партии выставляли из своей среды лучших игроков. Проигравшие теряли все деньги, продукты, а зачастую и последнюю одежду. Здесь же проигрывались и переходили из партии в партию «свободные» женщины.

В заключении автор задается вопросом, найдется ли в его партии из 34 вышедших с ним с Кары арестантов хоть один человек, на которого каторга подействовала «благотворно и умиротворила бы в нем преступника». По наблюдениям Стефановича, по крайней мере, 15 арестантов уже замыслили новые преступления. На этапах они обменивались информацией, намечали места своих встреч и даже предстоящие жертвы. На его глазах сколачивались новые шайки, выбирались главари, прорабатывались маршруты и детали преступной деятельности. Из оставшихся 19-ти человек большая часть арестантов планировали вернуться назад и продолжить занятие хищничеством, и только незначительное меньшинство еще не определилось, чем займется на поселении. Эффективность каторжного перевоспитания, таким образом, практически, по мысли автора, нулевая.

Этапирование государственных преступников по Сибирскому тракту имело свои существенные отличия. Прежде всего политические не шли пешим порядком, а двигались на телегах в составе общих партий или отдельно. Если среди уголовников имелись «политики», движение таких партий контролировалось особо: отправляющая сторона обязательно уведомляла сторону принимающую. Например, в начале сентября 1882 г. Енисейское губернское правление уведомляло Иркутскую экспедицию о ссыльных, что «с 28 августа из города Красноярска в партии уголовных арестантов при статейных списках и фотографических карточках следуют государственные преступники Владимир Жебунёв, Николай Ааронский, Александр Кирхнер, Иван Майнов, Владимир Демьяновский и Василий Панкратов». При прохождении такой партией Нижнеудинска, местный исправник отправлял в Иркутск телеграмму, например, такого содержания: «29. IX. 1882. При партии № 30, отправленной 19 сент., следуют гос. преступники: 3 муж., 1 жен., № 31 отправкой 26 сент. – 6 муж.»[34].

Как правило, государственные преступники пользовались в пути определенными привилегиями: они могли везти с собой личные вещи и предметы первой необходимости, не одевать арестантского платья и обуви, требовать во время ночевок отдельного помещения. В 1850–1870-х гг. политических ссыльных старались везти к месту каторги отдельно, в сопровождении офицера и нижних жандармских чинов. Такое движение было намного легче следования с общим этапом, и по сравнению с тюремным заключением, в котором революционеры проводили в ожидании приговора по нескольку месяцев, а то и лет, напоминало все-таки «невольное путешествие». Как вспоминал, например, народник Н.А. Чарушин, арестантов с процесса 193-х, следующих в Забайкальскую область на каторгу, в конце июля 1978 г. из Петербурга в Москву отправили поездом в специальном вагоне, прицепленном к обычному товарному поезду. Их сопровождала команда жандармов, возглавляемая ротмистром. Затем в Москве осужденных перевели на другой вокзал и также в отдельном вагоне отправили до Нижнего Новгорода. В дороге политики пользовались относительной свободой, жандармы не стесняли их бесед и даже выполняли мелкие поручения по закупке провианта на станциях.

В Нижнем ссыльных пересадили на арестантскую баржу, в которой по Волге они добрались до Перми. Здесь пересели на тройки и до Тюмени «мчались день и ночь, делая лишь короткие остановки для приема пищи». После Тюмени арестованных вновь погрузили на баржу и сплавили до Томска, откуда опять же на почтовых без длительных остановок довезли до Иркутска. Согласно донесению Иркутского полицмейстера гражданскому губернатору «государственные преступники: Тимофей Квятковский, Николай Чарушин, Сергей Синегуб и Екатерина Брешковская», были доставлены в город 30 августа, «помещены в здешний тюремный замок в двух секретных камерах», а уже первого сентября под конвоем тех же жандармов «отправлены в Забайкальскую область на Карийскую политическую каторгу». Таким образом, весь путь от Петербурга до Иркутска ссыльные проделали меньше чем за 40 суток[35].

Гораздо дольше и тяжелее был путь революционера, если он следовал в Сибирь этапом, вместе с партией уголовных ссыльных. Такое «путешествие» могло длиться от полугода до полутора лет и превращалось в суровое испытание, отнимая все силы, а нередко здоровье и даже жизнь. Так, например, дорога от Петербурга до Петровского завода для ссыльных гарибальдийцев заняла почти восемь месяцев – с июля 1863 по февраль 1864 года. В.К. Дебогорий-Мокриевич проделал в 1879 г. подобный изнурительный путь с арестантской партией от Киева до Иркутска, а затем до Тельмы за полгода. Народнику Я. Белому в 1880 г. понадобился ровно месяц только на этап от Красноярска до Иркутска[36].

Листок «Народной воли» описывал дорогу между Томском и Иркутском в 1882 г. следующим образом: «От Томска начинается собственно этапное передвижение на лошадях. Арестанты размещаются по трое на каждую повозку при одном конвойном, одном жандарме и ямщике. Возки выравниваются в линию и поезд окружается внушительным числом солдат, вооруженных штыками, саблями, револьверами. Позади поезда – тарантас конвоирующего партию офицера. Когда все готово, вместо обычного в таких случаях: «Господи, благослови!», раздается команда: «Заряди ружья, держи их на взводе! Если кто вздумает бежать – стрелять!» И поезд двигается в путь, извиваясь по грязной дороге. Падает мокрый снег; жидкая грязь брызжет из-под копыт лошадей и в таком изобилии обдает путников, что они вскоре превращаются в какие-то фантастические существа. Сидящие по краям, ежеминутно рискуют упасть, что нередко и случается. Дорога до того убийственна, что лошади выбиваются из сил, едва передвигают ноги и останавливаются. Таким образом едут целый день и значительную часть ночи…»[37]. й ройденную революционерами в св, 1905. тии "

В Иркутске «ссыльный путь» раздваивался. Часть арестантов отправлялась за Байкал, на Нерченские казенные заводы и рудники, другие готовились к переходу на север губернии и в Якутскую область.

Прибывших с Московского тракта, как правило, размещали под Иркутском – в Александровской центральной каторжной тюрьме, имевшей и свой постоянный контингент заключенных, или в центральной пересыльной, расположенной рядом, в этом же селении. Здесь из осужденных судом или высланных административно формировались партии в несколько десятков, а то и сотен человек, которые в сопровождении опять же чинов жандармского ведомства, отправлялись к месту отбывания наказания. Если революционеры попадали в централ поздней зимой, то обычно вынуждены были ждать до лета, и только в июне, после весенней распутицы, двигались дальше. До 1886 г. партии на Якутск отправлялись пешим порядком, причем телеги для ссыльных предоставлялись крестьянами притрактовых сел, выполнявшими подводную повинность. Позже было открыто движение по Лене – этап добирался своим ходом до Качуга, оттуда вниз по реке на «паузках».

Вот как описывает свой этап в Якутскую ссылку Е.К. Брешко-Брешковская: «Когда же мы водворились на «паузке» – вид большого плота с обширным крытым сараем на нем, без окон, но с широкими воротами и крышей, покатой настолько, что на ней можно не только сидеть, но и прохаживаться; внутри широкие нары с обеих сторон, но т. к. все арестанты на нарах не помещаются, то вторая половина партии устраивается под нарами и не гарантирована от того, что вода не подмочит и самого спящего, – нам, «политическим», был отведен отдельный «паузок». Уголовные же ехали на 2-х других, а на 4-м помещался конвой из 70 солдат и офицера. На носу паузка набросана земля и устроен очаг, всегда уставленный большими и малыми котелками от разных групп <…> Вопреки всем неудобствам, все мы чувствовали себя счастливыми после тюремного заточения <…> Чем дальше на север, тем реже поселения, безлюдные берега… Когда мы подъехали к деревне, размытой этой же весною страшным небывалым разливом Лены, когда остановились перед ней, чтобы высадить 2-х назначенных сюда на поселение товарищей, то при виде развалившихся изб, поломанных изгородей, валявшихся бревен, при полном отсутствии людей, – мы все жутко переглянулись и увидели, каким мраком подернулись лица двух обреченных… [Они] долго шли по берегу <…> и махали, пока не скрылся пароход, тянувший нашу баржу… Было очень грустно!..»[38]

Этапирование арестантов по Сибирскому тракту было весьма затратным. Так, по данным В.Ф. Юферова, в 1869 году доставка каждого из 14 469 ссыльных в Сибирь обошлась государству в 142 рубля, или стоила 2 054 598 рублей. По подсчетам Г. Фельдштейна, в конце XIX века пересылка одного ссыльного до места поселения стоила правительству 125 рублей. Однако, если к этой цифре приплюсовать затраты на содержание пересыльных тюрем и стражи, а также учесть повинности сибирского крестьянина (подводную и по препровождению ссыльных внутри уезда и волости), то получалось уже 300 рублей. [Фельдштейн Григорий. Ссылка. Очерки ее генезиса, значения, истории и современного состояния. М., 1893. С. 180]. Если принять во внимание, что весь бюджет Главного тюремного управления страны составлял в 1898 году 13,5 млн рублей [Тюремное дело в России: Лекция, прочитанная 18 февраля 1898 года лицеистом XXXIII курса А.П. Саломоном воспитанникам императорского Александровского лицея перед посещением ими Санкт-Петербургских мест заключения. СПб., 1898. С. 37], а в Сибирь было отправлено как минимум 10 000 человек, то получается, что затраты только на этапирование забирали 22,3 % бюджета всего ведомства.

Нередко конкретные обстоятельства заставляли отправлять политического ссыльного из Александровского централа в Якутскую область сугубо индивидуально, не дожидаясь общей партии, что было весьма обременительно для казны. Например, в конце сентября 1881 г., выполняя решение Верховной распорядительной комиссии, Иркутское губернское правление вынуждено было срочно доставить народовольца И.В. Аптекмана в Якутск. Для его сопровождения были назначены два унтер-офицера. Вот как были расписаны расходы этого предприятия: «От г. Иркутска до г. Якутска считается 2818¼ верст. За это расстояние причитается: прогонов в передний путь, по случаю распутицы, на четыре лошади и в обратный путь двум конвоирам, также по распутице на 3 лошади – 862 руб. 96 коп.; порционов жандарму Кравченко в оба пути, полагая по 1 коп. на версту – 65 руб. 36½ коп.; унтер-офицеру Оловянникову – кормовых также в оба пути за 76 суток, полагая по 75 верст в сутки – 18 руб. 22 коп. и в кормовое довольствие Аптекману, как лицу простого звания, 5 руб. 40 коп... Выдать Аптекмана, с выключкой из списков замка, под расписку жандарму Кравченко, проверив предварительно натуральные приметы Аптекмана с приметами, описанными в статейном списке и фотографической его карточкой, а также выдать Аптекману необходимую одежду»[39].

Открытие в Сибири сквозного железнодорожного движения существенно изменило условия этапирования политических и уголовных ссыльных. 12 февраля 1897 года последовало высочайшее повеление, в силу которого перевозка арестантов от Тюмени до Томска паро­ходами с 1898 года должна была прекратиться, а отправление из России в Сибирь партий ссыльных и каторжан следовало совершать исключительно по Сибирской железной дороге[40]. Пешее движение арестантских партий по главному Сибирскому тракту отменялось, все существующие этапы и полуэтапы были закрыты, за исключением Тельминского полуэтапа, служившего для пересылки арестантов от железнодорожной станции Тельма до села Александровского и обратно[41].

С этого времени и уголовные преступники, и революционеры следовали в ссылку в арестантских вагонах. На станциях и те и другие могли получить бесплатно кипяток, приобрести через своего выборного старосту продукты, здесь же можно было с помощью солдат конвойной команды отправить письмо на родину. Железная дорога значительно сократила и время в пути: по воспоминаниям, например, С.С. Мушкат (Дзержинской), следовавшей в ссылку весной 1912 г., путь от Варшавы до Иркутска занял меньше четырех недель. При этом условия в пути можно посчитать вполне сносными: «вагоны на сибирской дороге были удобны, у каждого заключенного была целая длинная полка, так что можно было спать»[42].

Арестантские этапы передвигались по железной дороге в строго отведенные дни, по преимуществу, один раз в неделю. В течение 1910–1911 гг. в практику пересылки арестантов был введен новый тип специального вагона на 72 и 48 мест. Внутри вагон делился на несколько помещений. Одно – для арестантов, другое – для конвойной команды. Кроме этого в конце вагона имелось отделение для котла самостоятельного парового отопления и котла-кипятильника для чая. Отделение для арестантов было забрано мелкой решеткой, позволявшей конвою постоянно наблюдать за перевозимыми. Здесь располагались ввинченные в пол скамьи, для освещения всего помещения имелись небольшие оконца на высоте двух метров размером 20 х 30 см, армированные железным прутом. Арестанты довольствовались в пути кормовыми деньгами в размере 10 коп. в сутки. Кроме того на станциях в Челябинске, Красноярске, Иркутске они получали горячую пищу. Сопровождение арестантов осуществлялось чинами конвойной стражи. В 1910 г. функционировало 537 таких команд, в том числе 19 – в Сибири[43].

Как видим, вся история Сибирского тракта теснейшим образом связана и уголовной и политической ссылкой. С 20-х годов XVII в Тюмень, а затем и дальше, шли партии участников дворцовых интриг и переворотов, стрельцы, казаки из «черкас», крестьяне, отправленные в Сибирь помещиками «за предерзости», уголовные преступники, бродяги, наконец, декабристы, петрашевцы, революционеры-народники, социал-демократы и эсеры. Несколько сотен тысяч ссыльных, прошедших этапным порядком по тракту, оставили заметный след в экономике обширного края: они активно участвовали в освоении территории, пахали государеву десятину, были среди первых посадских жителей, несли казацкую службу дали основу для формирования промышленных рабочих. С отменой крепостного права, расширением рынка свободной рабочей силы и ее удешевлением, применение подневольного труда стало невыгодным, однако государство, Кабинет продолжали эксплуатацию ссыльных. Вместе с тем, принудительный труд, несмотря на кажущуюся дешевизну, был дорог и малоэффективен. Но это, как говорится, совсем другая история.


[1] Шунков В.И. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII – начале XVIII веков. М.: Наука, 1946. С. 17.

[2] Иркутск: Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1883. С. 4-12.

[3] Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и др. его соч. Иркутск, 1979.
С. 33–34.

[4] Житие… С. 46.

[5] Первое столетие Иркутска. Издание В.П. Сукачева в память 250-летия Иркутска. СПб., 1902. С. 24-27, 32.

[6] Краткий очерк истории Забайкалья от древних времен до 1762 года. СПб., 1887. С. 170.

[7] Копылов А.Н. Государевы пашенные крестьяне Енисейского уезда в XVII в. // Сибирь XVII–XVIII вв. Новосибирск, 1962. С. 33.

[8] Красноштанов Г.Б. Никифор Романов Черниговский: документальное повествование. Иркутск, 2008. С. 130.

[9] Кашик О.И. Из истории заселения Иркутского уезда в XVII – начале XVIII вв. // Ученые записки Иркутского государственного педагогического института. Благовещенск, 1958. Вып. XVI. C. 230, 231, 237, 238.

[10] Новые данные к истории Восточной Сибири XVII века. Иркутск, 1895. С. 157.

[11] Историческая энциклопедия Сибири. С–Я. Новосибирск: Историческое наследие Сибири, 2009. C. 171.

[12] Краткий очерк истории Забайкалья от древних времен до 1762 года. Сост. В.К. Андриевич. СПб., 1887. С. 135.

[13] Катионов О.Н. Московско-Сибирский тракт и его жители в XVII–XIX вв. Новосибирск: Изд. НГПУ, 2004. С. 349.

[14] Российское законодательства Х–ХХ веков. В 9-ти т. Т. 5. М., 1987. С. 496–498.

[15] Колесников А.Д. Русское население Западной Сибири в XVIII – начале XIX вв. Омск, 1973. С. 354–355.

[16] Колесников А.Д. Указ. соч. С. 354-355.

[17] Быконя Г.Ф. Заселение русскими Приенисейского края в XVIII в. Новосибирск: Наука, 1981. С. 139.

[18] Быконя Г.Ф. Указ. соч. С. 150.

[19] Катионов О.Н. Сибирский тракт. Историческая энциклопедия Сибири. Т. III. М., 1989. С. 86.

[20] Кузовников. К истории ссылки в Сибирь // Тюремный вестник. 1898. № 2. С. 72.

[21] Анучин Е.Н. Исследование о проценте сосланных в Сибирь за 1827–1846 гг. СПб.,

С. 17-23.

[22] Марголис А.Д. Тюрьма и ссылка в императорской России: исследования и архивные находки. М., 1995. С. 30.

[23] Устав об этапах в сибирских губерниях. 22 июля 1822 г. // Исторяи Сибири XVI – начала ХХ вв.: Сб. док-тов. Кемерово: Кемеровский госуниверситет, 2010. С. 234.

[24] Политическая ссылка в Сибири. Нерчинская каторга. Т. 1. Новосибирск, 1993. С. 25.

[25] ГАИО. Ф. 25. Оп. Оц. Д. 353. Л. 43.

[26] ГАИО. Ф. 25. Оп. Оц. Д. 353. Л. 46-48.

[27] ГАИО. Ф. 25. Оп. Оц. Д. 353. Л. 62 об.-63.

[28] ГАИО. Ф. 25. Оп. Оц. Д. 353. Л. 43.

[29] Томские губернские ведомости. 1882. № 40.

[30] Забайкалье: Краткий исторический, географический и статистический очерк Забайкальской области. Иркутск, 1891. С. 52.

[31] Забайкалье… Указ. соч. С. 94.

[32] Патронова А.Г. Государственные преступники на Нерчинской каторге (1861–1895 гг.): Биобиблиографический справочник. Ч. II. Чита, 1998. С. 99

[33] Стефанович Я.В. По этапам // Вестник Европы. 1916. Кн. 7. С. 113.

[34] ГАИО. Ф. 32. Оп. Оц. Д. 440. Л. 7.

[35] Чарушин Н.А. О далеком прошлом на Каре. М.: Изд-во ВОПКиС, 1929. С. 9-14; ГАИО. Ф. 32. Оп. 1. Д. 349. Л. 22.

[36] Гулин А.С. Гарибальдийцы на Нерчинской каторге 1863–1867 гг. // Сибирская ссылка: сб. науч. статей. Иркутск: Оттиск, 2011. Вып. 6 (18). С. 262; Деятели СССР и революционного движения в России: энциклопедический словарь Гранат. М.: Сов. энциклопедия, 1989. Стб. 100–101; Белый Я. Воспоминания ссыльного 80 годов // Каторга и ссылка. 1923. № 6. С. 109.

[37] Народная воля. 1882. № 8-9 // Литература социально-революционной партии «Народной воли». Типография партии социалистов-революционеров, 1905. С. 547-548.

[38] ГАРФ. Ф. 5975. Оп. 1. Д. 10. Л. 23.

[39] ГАИО. Ф. 32. Оп. 5. Д. 120. Л. 16–18.

[40] Кузовников. К истории ссылки в Сибирь // Тюремный вестник. 1898. № 2. С. 73.

[41] Обзор Иркутской губернии за 1899 год. Иркутск: Губернская типография, 1900. C. 25.

[42] Дзержинская С. В годы великих боев. М.: Мысль, 1965. С. 190.

[43] Отчет по Главному тюремному управлению за 1911 год. Ч. 1. Объяснения. СПб., 19134. С. 69-73.




Возврат к списку

  Rambler's Top100