История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

12-02-2014

«Дух сословной солидарности» и иркутская ссылка

Автор: Иванов Александр Александрович

Известно, что в борьбе с государственной преступностью политическая каторга и ссылка в Сибирь, и в Иркутскую губернию в том числе, занимала важнейшее место. Ссылка была универсальным инструментом и носила как превентивный, так и карательный характер. Закон предусматривал для революционеров суровые меры наказания – от тюремного заключения, каторжной работы до пожизненного пребывания преступника в окраинных губерниях страны.

При этом осужденный подлежал не только изъятию из общества и принудительной изоляции. Не менее тяжким наказанием для него была практика обязательного «поражения в правах». Согласно Устава о ссыльных, вступление приговора в законную силу означало потерю дворянства потомственного или личного и «всех преимуществ, с оным соединенных», лица духовного звания «извергались» из своего сана, почетные граждане, купцы и люди «прочих состояний» теряли «доброе имя» и также лишались всех привилегий. Лишение прав состояния сопровождалось и потерей почетных титулов, чинов, орденов и «прочих знаков отличия». Отныне бывший дворянин именовался не иначе как «государственный преступник» или «политический ссыльный»[1].

Поражение в правах должно было обезличить и в известной мере уровнять перед законом всех преступников – и знатных, и «простолюдинов». Однако, на деле, этого не происходило: осужденных за «политику» везли в Сибирь отдельно от уголовных, им сохранялось собственное платье и обувь, условия содержания в тюрьме были в целом лояльными и гуманными. Государственные преступники, осужденные на каторгу, практически не испытывали тягот каторжного труда, а казенное пособие для политических было всегда бόльшим, чем у «простых» уголовников.

Подобное отношение к привилегированным сословиям было характерно и для иркутской ссылки середины – второй половины XIX века. Численно здесь преобладали участники народных бунтов, солдаты-поселенцы (от 500 до 1000 шпицрутенов и тяжелейшие условия труда на соляных варницах), однако ее «лицо» составляло дворянство, как самый образованный в политическом отношении и активный класс. Дворянское происхождение ссыльных, а также их положение в обществе накладывало значительные особенности на характер взаимоотношений с местной административной властью. Очень часто эти взаимоотношения принимали неестественный, несоответствующий требованиям закона характер. С одной стороны, такие ссыльные были государственными преступниками и заслуживали сурового отношения, с другой – они принадлежали к господствующему классу, и нередко их семьи на социальной лестнице располагались значительно выше сибирских чиновников, призванных обеспечивать им здесь каторжные условия.

«Дух сословной солидарности», «сословной близости» сказывался особенно сильно в Сибири[2]. Часто к дворянскому происхождению добавлялись и немалые заслуги человека перед обществом, например, в литературе, искусстве, науке. Такое положение делало отношения ссыльного и сибирских властей «особыми», а организацию полицейского надзора – этаким обязательным обрядом, который местные чиновники выполняли помимо своей воли, всем видом показывая, как сильно их тяготит подобная ситуация.

Проиллюстрируем сказанное на примере ссылки литератора и поэта М.Л. Михайлова, дед которого хотя и был крепостным, однако отец добился дворянства. Известно, что Михаил Ларионович вел отдел иностранной литературы в «Современнике», был духовно близок с Н.Г. Чернышевским, Н.А. Добролюбовым, А.И. Герценом. Михайлов помогал Н.В. Шелгунову в составлении прокламации «К молодому поколению», которая выдвигала требования замены самодержавия выборной и ограниченной обществом властью, затем вывез текст за границу, отпечатал в Лондоне в Вольной типографии 600 экземпляров и нелегально привез в Петербург. В сентябре 1861 г. он был арестован, осужден судом Сената «за злоумышленное распространение сочинения, которое имело целью возбудить бунт против Верховной власти для потрясения основных учреждений государства…» и приговорен к каторжным работам в рудниках.

В начале 1862 г. М.Л. Михайлов следовал в сибирскую ссылку самостоятельно, не с арестантским этапом, а в собственном, довольно комфортабельном возке в сопровождении двух жандармских чинов, которые были по инструкции предназначены для охраны и изоляции важного государственного преступника, а на деле превращены им в расторопных слуг, обеспечивавших своего «узника» всем необходимым в дальней дороге.

В Тобольске ссыльнокаторжный М.Л. Михайлов провел месяц. Это время пролетело в многочисленных приемах, проводившихся в виде бесед на политические темы, но обставлявшихся, как посещения официальных должностных лиц. После того, как стало известно о назначении поэта в Забайкалье, городское общество устроило ему прощальный обед, а жандармский полковник К.Я. Колен лично распорядился изготовить для Михайлова специальные кандалы с «замочками», которые можно было при случае снимать и быстро одевать вновь[3].

Возок Михайлова двигался по Московскому тракту столь стремительно, что, покинув Тобольск 27 января, ссыльный поэт через два дня сумел догнать арестантский этап, вышедшей из этого города двумя неделями ранее. Кандалы, арестантскую обувь и одежду Михайлов вез с собой в багаже и ни разу не одевал. 13 февраля он въехал в Иркутск и проследовал не в тюремный замок, а сначала к исправлявшему должность военного губернатора, чтобы представиться и доложиться о своем приезде, а затем в губернскую канцелярию. Здесь его любезно встретили, спросив, куда он «желает» быть назначен – в Усольский солеваренный завод, что поближе к Иркутску, или в Нерчинск, в Восточное Забайкалье. Затем прибыл полицмейстер и сопроводил Михайлова в пересыльную тюрьму, где поэту было отведено лучшее помещение – квартира смотрителя. «Комната о трех окнах, – вспоминал ссыльный, – смотрела светло и весело», а полицмейстер, спросив, не желает ли осужденный «передать что-нибудь губернатору, после отрицательного ответа удалился, обещая заезжать»[4].

В Иркутске Михайлов провел несколько дней. Он отдыхал «с дороги», принимал визиты официальных лиц и своих почитателей. Такое общение убедило в необходимости местом каторги выбрать всё-таки Нерчинские рудники, чтобы быть подальше от пересудов «иркутского общества»: ему передали разговор «влиятельных лиц за праздничным обедом», мол, если оставить поэта недалеко от Иркутска, «он-де будет драпироваться здесь в свое политическое преступление, захочет играть роль в обществе, составить себе партию и проч. в этом роде». Перед своим отъездом за Байкал Михайлов совершенно открыто встретился с Ф.Н. Львовым: в вечерний час ссыльные довольно долго беседовали, прогуливаясь вдоль фасада Иркутского тюремного замка[5].

На Нерчинской каторге М.Л. Михайлов, конечно же, не отбывал обязательных работ. В начале марта 1862 г. он прибыл на Казаковские прииски и его, как он пишет, «официально вписали в число работников на какой-то рудник». Поэт жил на квартире своего брата, П.Л. Михайлова, управляющего приисками, устроил школу для детей рабочих, преподавал в ней, писал стихи и «Записки», много читал. В июле 1862 г. к нему приехали Н.В. и Л.П. Шелгуновы, жизнь ссыльного стала гораздо разнообразнее – устраивались общественно-политические и литературные вечера, на которые собиралась вся окрестная молодежь и чиновники горного ведомства[6].

Дальнейшая судьба М.Л. Михайлова трагична: осенью 1862 г. Шелгуновы и П.И. Михайлов были арестованы, поэта перевели в Горный Зерентуй, потом – в далекую Кадаю. Здесь он много работал (роман «Вместе», рассказы «Аграфена», «Незабываемое горе», «Кукушка», в которых сумел мастерски нарисовать картины нелегкой ссыльнокаторжной жизни), однако, вскоре тяжело заболел, пытался лечиться, но в августе 1865 г. скончался в приисковом лазарете. На его смерть А.И. Герцен откликнулся статьей в «Колоколе» под характерным названием «Убили» – ярким памфлетом против самодержавия, планомерно и сознательно истреблявшего лучшую часть российского общества[7].

Совсем нередко политических ссыльных и чиновников местной сибирской администрации сближало не только знатное происхождение и равное положение на служебной лестнице, но и прямые или дальние родственные отношения. Такие примеры не были редкостью в декабристский период. В 1850–1870-х гг. они встречались гораздо меньше, однако все-таки имели место. В этом случае сибирская ссылка принимала для осужденного характер некоего путешествия с приключениями в далекую и экзотическую страну.

В качестве примера подобного наказания может служить биография М.А. Бакунина – революционера, теоретика анархизма и народничества, выходца из поместных дворян Тверской губернии. Во второй половине 1830-х гг. Бакунин играл видную роль в кружке Н.В. Станкевича, поддерживал дружеские отношения с В.Г. Белинским и А.И. Герценом. В 1840 г. он уехал за границу и примкнул к левым гегельянцам. В 1843 г. царское правительство потребовало от Бакунина вернуться в Россию, однако он не подчинился, за что был заочно лишен всех прав состояния и назначен в ссылку в каторжные работы. В 1848–1849 гг. Бакунин принимал активное участие в революционных выступлениях, за что в Саксонии, затем в Австрии был приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением, а после выдан русскому правительству. В 1851 г. он был заключен в Петропавловскую, а затем переведен в Шлиссельбургскую крепость, где провел почти шесть лет.

В тюрьме М.А. Бакунину, благодаря настойчивым хлопотам влиятельных родственников, были сделанные невиданные «послабления». Так, ему предоставили лучшую камеру, разрешили носить личные вещи – «халат на беличьем меху, сапоги и панталоны», а не арестантское платье. И уж совсем невероятным выглядят книги, присылавшиеся узнику в камеру. Так, например, в 1852 г. ему были переданы номера журналов «Отечественные записки», «Москвитянин», «Библиотека для чтения». От тюремной администрации он получал французские и немецкие романы, литературу по математике, физике и геологии, а также газету «Русский инвалид».

За годы заключения в крепости М.А. Бакунина неоднократно посещали родные. При этом их посещения носили не одномоментый характер, а продолжались по нескольку дней. Так, например, в 1854 г. мать и брат Бакунина прожили с узником в крепости несколько дней (!) и пять дней виделись в присутствии коменданта и в квартире последнего. В 1856 г. родные трижды приезжали в крепость и оставались здесь более недели[8].

Родственники Бакунина неоднократно ходатайствовали о его помиловании. Стремясь любой ценой вырваться из крепости, сам революционер, борец за освобождение «всех славян», написал ставшую печально знаменитой «Исповедь», предназначенную Николаю I и заканчивавшуюся следующим образом: «Потеряв право назвать себя верноподданным вашего императорского величества, подписываюсь от искреннего сердца – кающийся грешник Михаил Бакунин». В последовавшем затем письме царю, тема покаяния была продолжена: «Молю же вас, государь! Если по законам возможно и если просьба преступника может тронуть сердце вашего императорского величества, государь, не велите мне гнить в вечно крепостном заключении. Не наказывайте меня за немецкие грехи немецким наказанием. Пусть каторжная работа самая тяжкая будет моим жребием, я приму ее с благодарностью, как милость, чем тяжелее работа, тем легче я в ней позабудусь».

Николай остался глух к мольбам революционера. Но Бакунин не терял надежды, наконец, в феврале 1857 г. он получил разрешение подать просьбу новому царю, чем и воспользовался. «Всеподданнейшее прошение» напоминало «Исповедь»: оно также исполнено лести и написано в тоне глубочайшего раскаяния: «Государь! Одинокое заключение есть самое ужасное наказание; без надежды оно было бы хуже смерти: это смерть при жизни, сознательное, медленное и ежедневно ощущаемое разрушение всех телесных, нравственных и умственных сил человека; чувствуешь, как каждый день более деревенеешь, глупеешь, и сто раз в день призываешь смерть как спасение»[9].

Искреннее прошение» наконец было удовлетворено и заключение в крепости заменено ссылкой в Сибирь. Местом поселения для Бакунина была на­значена Нелюбинская волость Томской губернии, однако, благодаря участливому отношению местных властей, под пред­логом болезни ему разрешили проживать в Том­ске. По воспоминаниям Г.Н. Потанина, Бакунин был принят высшим должностным лицом Западной Сибири генералом Г.Х. Гасфордом и «во время свидания держался с достоинством, беспримерным в залах генерал-губернаторского дома». Известно, что собеседники говорили о сражении при Германштадте, в котором участвовали с разных сторон[10].

По ходатайству Г.Х. Гасфорда, Бакунин получил постоянную службу и место: в мае 1858 г. он стал канцелярским служителем четвертого разряда с правом последующей выслуги офицерского чина. В Томске ссыльный революционер был принят во всех домах, начиная с губернаторского. Здесь сорокапятилетний Бакунин купил небольшой дом, обзавелся семьей, женившись на совсем юной Антонине Квятковской, в семье которой он преподавал французский язык.

Родственные узы продолжали помогать Бакунину. При содействии своего дяди генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Му­равьева-Амурского в октябре 1858 г. он был переведен в Иркутск и здесь устроен на службу в богатую Амурскую Ко, а затем – к не менее богатому золотопромышленнику Бенардаки с солидным жалованьем в 2000 руб.

В Иркутске круг общения для Бакунина был предопределен: генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев-Амурский, его двоюродный брат военный губернатор и наказной атаман казачьего войска Забайкальской области М.С. Корсаков, дипломат генерал-адъютант Н.П. Игнатьев, начальник штаба Восточно-Сибирского военного округа Б.К. Кукель... Жизнь демократической части иркутского общества воспринималась и оценивалась Бакуниным через призму его дружеских отношений с сановными чиновниками. Отсюда – поддержка официальных властей в оценке дуэли Беклемишева с Неклюдовым, восхваление деятельности Муравьева в газете «Амур». «Нет сомнения, что в сравнении с возбужденною деятельностью губернских и даже многих уездных городов России, – писал Бакунин, – внутренняя жизнь Иркутска, столь важного по своему положению, столицы Восточной, а по мнению иных, и целой Сибири, представляет жалкую картину. – Там рассвет, общее пробуждение, дружное движение вперед… Здесь разъединение и мертвенная неподвижность. – Все движение сосредоточено в администрации, идущей и ведущей вперед»[11].

Сближение с высокопоставленными чиновниками края привело к обособлению Бакунина от демократических слоев иркутского общества, не могло не сказаться негативно на отношениях с петрашевцами. «Сильные, честолюбивые, с сознанием своего духовного превосходства над остальными, – пишет Б.Г. Кубалов, – Бакунин и Петрашевский не могли идти рука об руку и должны были стать врагами. Или Петрашевский, или Бакунин. Кто оставался с первым, тот был против второго»[12].

«Вы, может быть, воображаете, что Петрашевский кровожадный революционер с разрушительными замыслами? – писал Бакунин А.И. Герцену и Н.П. Огареву. – Нисколько: в Петербурге, в кружке своем, он постоянно противился революционному направлению и всякому практическому применению новых идей; он любит проливать не кровь, а чернила, он сидит верхом на своде законов и роскошествует в грязных и темных проходах российского законодательства. Он агитатор чернильный и готов поссорить братьев, друзей для того только, чтобы завезти между ними тяжбу»[13].

Бóльшая часть иркутского общества отнеслась к Бакунину прохладно, а Д.И. Завалишин (из Читы) назвал М.А. Бакунина «лже-демократом», показав на его примере, как «лже-либералы сходятся с деспотами»[14]. Именно эта ситуация, скорее всего, а не жажда революционной деятельности «в осуществлении плана освобожде­ния славянства», как считал Б.Г. Кубалов, могла послужить причиной бегства Бакунина из сибирской ссылки. Решение бежать подхлестнул и отъезд Н.Н. Муравьева-Амурского в Петербург в начале 1861 года. Собрав средства и оставив в Иркутске на неопределенный срок молодую жену, Бакунин в июне 1861 г. выехал из Иркут­ска в Николаевск[15].

Многие испытания в ссылке зависели не только от «породы» и социального положения, но и от материального благосостояния осужденных. Богатые, имевшие свои состояния и привыкшие «жить на широкую ногу» «революционеры», и в Сибири могли рассчитывать на относительно сносное существование. Бедные и безродные, жившие до ссылки лишь военной или чиновничьей службой, испытывали здесь подлинные нравственные и физические страдания. Пример тому – судьба декабриста А.В. Веденяпина.

А.В. Веденяпин был поселен в Киренске в конце 1826 г. Сын небогатого, обремененного семьей майора, за которым вместе с братом числилось всего лишь 20 душ крестьян, Веденяпин вынужден был жить в Сибири на одно пособие – около 300 руб. в год. Нищета и полуголодное существование заставили декабриста заниматься несвойственным для него и непривычным трудом – земледелием. Он имел 15 десятин пахотной земли, скот, нехитрый сельскохозяйственный инвентарь. Однако суровый климат края, отсутствие опыта и навыков тяжелого крестьянского труда, делали его усилия практически тщетными.

Сохранившаяся до наших дней записка Веденяпина об опытных посевах ячменя как нельзя лучше свидетельствует о трудностях, с которыми сталкивался ссыльный. 20 мая 1828 г., следует из записки, Веденяпиным были «положены в грядку 1,5 золотника гималайского ячменя». Однако 5 июня при сильном утреннике первые всходы «позябли и поэтому 22-го августа было снято только 14 колосьев». Следующая холодная весна 1829 г. заставила декабриста отложить посев до 1 июня, что также негативно сказалось на урожае: полученные в этот год 343 колоса погибли «при первом морозе 9 сентября». То же повторилось и в 1830, 1831–1834 гг.[16]

Денежную помощь от родственников А.В. Веденяпин не получал, разрешения на неоднократные просьбы заняться какими-либо лесными или рудными промыслами от местных властей не поступало, прошение об определении в действующую армию рядовым на Кавказ также было отклонено. Декабрист был сломлен. «За проступок невольный, – писал он, – для меня потеряно имя, связи родства, счастье жизни, наконец, самое здоровье». «У ног Ваших молюсь, – обращался Веденяпин к генерал-губернатору, – снимите мои цепи или определите смерть за желание снять их...». Многочисленные прошения А.В. Веденяпина были все-таки услышаны: в конце 1830-х гг. он получил место писца в Киренском земском суде, а в 1840 г. был переведен на службу в Иркутский военный госпиталь, где, прослужив до 1844 г., получал мизерное жалованье в 12 руб. ассигнациями в месяц[17].

Иначе сложилась, например, ссыльная жизнь декабриста князя В.М. Голицына. Его семья отправила вслед за ним в Сибирь «верного дядьку» Василия Лазова с тремя крепостными «для заботы о здоровье и облегчении участи» сына. Регулярно поступала в Киренск и денежная помощь. «Несмотря на письмо, которое вы написали губернатору, – читаем в обращении В.М. Голицына к матери, – несмотря на то, что я получил только 3200 руб. вместо 4000, в продолжение этих двух лет... я вынужден лишать себя очень многого и платить вдвое дороже за вещи, которые мог бы иметь дешевле и лучшего качества. Только сегодня я получил ружье. ...Из 50 пудов муки доставлено мне только 25...»[18]

Было бы неправильным считать ссылку для состоятельных людей этаким своеобразным и несколько некомфортным время провождением. Суровый климат, бытовая неустроенность, оторванность от России были суровым испытанием для революционеров. Вырванные из привычной среды, часто разлученные со своими семьями, эти люди более всего тяготились изоляцией, находя сибирского чиновника непомерным взяточником, а крестьянина скаредным, беззастенчиво использовавшим безвыходное положение ссыльных. Вместе с тем, отношения с местным обществом во многом определялись родственными связями и материальным благосостоянием революционера: порода, а также наличие денежных средств, давали независимость, позволяли заниматься литературой, наукой, «ничегонеделанием». И наоборот, безденежье, отсутствие могущественных родственников заставляло наниматься на службу, «идти в услужение», думать о том, как и чем, прокормить семью. Так, на деле, в далекой Сибири, на собственной судьбе проверяли революционеры теории социального равенства.

Примечания



[1] Устав о ссыльных (по изданию 1909 года) с разъяснениями Правительствующего Сената с алфавитным и предметным указателем и с приложением из правил о предоставлении льгот ссыльным / Сост. Л.И. Марколь. – Изд-е 2-е, переработ. и исправл. – Иркутск: Кн. магазин П.И. Макушина и В.М. Посохина, 1909. – Гл. третья «Об отбытии ссылки». –
С. 31.

[2] Матханова Н.П. Высшая администрация Восточной Сибири и политические ссыльные в годы первой революционной ситуации // Ссыльные декабристы в Сибири / ответ ред. Л.М. Горюшкин. – Новосибирск: Наука, 1985. – С. 36.

[3] Патронова А.Г. «Государственные преступники» на Нерчинской каторге (1861–1895 гг.): Биобиблиографический справочник. Ч. II. (К–О). – Чита, 1998. – С. 233.

4

Михайлов М.Л. Записки // Шелгунов Л.П., Шелгунова Л.П., Михайлов М.И. Воспоминания. В 2-х тт. Т. 2. – М., 1967. – С. 397.

[5] Михайлов М.Л. Указ. соч. С. 415.

[6] Патронова А.Г. Указ соч. С. 233.

[7] Деятели революционного движения в России: биобиблиографический словарь. От предшественников декабристов до падения царизма / Под общей ред. И.А. Теодоровича и др. – М.: ВОПКиС, 1928. Т. I. Ч. 2. – С. 248.

[8] Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Том второй: 1825–1870. – М.: Госюриздат, 1961. – С. 425, 430-431.

[9] Гернет М.Н. Указ соч. – С. 428.

[10] Потанин Г.Н. Воспоминания // Литературное наследство Сибири. Т. 6 / Сост. Н.Н. Яновский. – Новосибирск, 1983. – С. 87.

[11] Дулов А.В. Неизвестные статьи М.А. Бакунина в газете «Амур» // Ссылка и каторга в Сибири (XVIII – начало ХХ в.). – Новосибирск: Наука, 1975. – С. 168.

[12] Кубалов Б. Страницы из жизни М.А. Бакунина и его семьи в Сибири. – Иркутск, 1923. – С. 13.

[13] Петрашевцы в Сибири: документальный исторический сборник / сост. В.Р. Лейкина-Свирская, Ф.Г. Никитина, И.В. Селиванова; Науч. ред. С.Ф. Коваль. – Иркутск: Облмашинформ, 2005. – С. 472-473.

[14] Завалишин Д.И. Воспоминания. – М.: Захаров, 2003. – С. 565.

[15] Кубалов Б.Г. Бакунин М.А. Сибирская советская энциклопедия. – Новосибирск, 1929. Т. 1. – Стб. 207-208.

[16] Веденяпин А. Записка об опытных посевах гималайского ячменя // Декабристы / Ред. Н.П. Чулкова. – М., 1938. – С. 87.

[17] Дербина В. Декабрист А. Веденяпин в Сибири // Сибирь и декабристы: Статьи, материалы, неизданные письма, библиография. – Иркутск, 1925. – С. 47, 55, 60.

[18] Ляхов В.А., Коча Л.А. Декабристы-ярославцы. – Ярославль, 1975. – С. 82.


Возврат к списку

  Rambler's Top100