История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

07-08-2014

Ссыльный в Восточную Сибирь Январский повстанец Хэнрык Верченьский и его воспоминания о Приенисейской деревне середины 1860-х гг.

Автор: Шостакович Болеслав Сергеевич

Исполнившееся 150-летие Польского Январского восстания 1863–1864 гг. служит закономерным поводом для очередного обращения к одной из актуальнейших и по-прежнему еще недостаточно разработанных тем, связанных с данным крупным событием в истории польского освободительного движения.

При определении темы настоящего очерка его автор оказался перед достаточно сложным выбором. Скажем вкратце, к проблематике сибирской ссылки Январских польских повстанцев относится значительный и до сих пор еще не введенный должным образом в научный оборот источниковый массив. В него входит огромный документальный комплекс, нуждающийся в целенаправленной научной систематизации и анализе. Достаточно отметить, что в отечественных архивохранилищах сосредоточены еще тысячи документальных единиц хранения, относящихся к различным аспектам данной темы. Видимо, масштаб предметно-тематических обзоров этого вида источников по истории пребывания и деятельности в Сибири ссыльных Январских повстанцев превышает печатные возможности данного сборника.

В данном случае автор очерка предпринял опыт обращения к теме персоналий ссыльных в Сибирь польских Январских повстанцев, оставивших обширное, многообразное мемуарно-очерковое наследие. Во многих предшествующих своих научных разработках автор публикации неоднократно отмечал источниковую ценность польской мемуарной «сибириады», относящейся к Сибири и к ряду сопредельных с нею регионов и содержащей ценные свидетельства наблюдавшихся мемуаристами (как правило, в большинстве их, – политическими ссыльными) различных сторон местной жизни на указанном обширном пространстве. Тематика данного наследия – многообразна и подчас просто уникальна. Поэтому закономерны неизменные усилия автора, нацеленные на разработку программы комплексных практических мер по широкому введению последнего в отечественный научно-исследовательский и общественно-познавательный обиход [1].

Внутри рассматриваемого вида польско-сибирских источников по количеству и многообразию последних, безусловно, выделяется польское мемуарное наследие 1860–1870-х гг. Иными словами, речь идет об источниках личного происхождения преимущественно авторства политических ссыльных в Сибирь участников польского Январского восстания 1863–1864 гг.

В общем объеме польско-сибирской мемуаристики реляции польских авторов указанного исторического периода о своем пребывании в сельских местностях этого региона (в основном, в связи с их принудительным размещением там на поселении) занимают достаточно заметное место. Этот источниковый комплекс содержит целый пласт аутентичных личных свидетельств мемуаристов, затрагивающих различные аспекты истории жизни и уклада населения сибирских сел, основанных на их непосредственных контактах с таковым.

К сожалению, в указанном тематическом ракурсе источниковые материалы подобного характера до последнего времени остаются крайне мало использованными в научном отношении, а соответственно и не изученными надлежащим образом. Само по себе, это не исключает спорадических извлечений исследователями из тех или иных подобных мемуаров, но как правило, они ими воспринимаются и вводятся в научный обиход на качественном уровне «вспомогательных», маргинальных, источников.

Весьма яркий и показательный пример источника из указанной группы – обширного, в высокой степени непредвзято-объективного, ценного с фактологической и аналитической точек зрения – представляют воспоминания Хенрыка Верченьского. Таким образом, настоящее тезисное аннотирование темы автором представляет одну из первых попыток подобного рода целенаправленного обзорного представления обозначенных мемуарных материалов как вполне самостоятельного и значимого типа источника по рассматриваемой теме.

Данный обзор рассматривает яркий и содержательный пример наблюдений польского политссыльного в Восточную Сибирь эпохи Январского польского восстания (1863–1864 гг.) за окружавшей его местной деревенской жизнью.

Сам мемуарист, Хэнрык Верченьский (15.07.1843 – 16.10.1923) происходил из средней поместной польской шляхты и был уроженцем cела Клодница Люблинской губернии. По окончании гимназии в Люблине в 1860 г., он поступил на юридический факультет Киевского университета, затем – продолжил обучение в Главной Школе в Варшаве, но не завершил там курса в связи с началом Январского Польского восстания 1863–1864 гг. и вступлением в ряды его участников. Уже через месяц после своего вступления в повстанческий отряд Верченьский оказался взят в плен. Военным судом его осудили на пожизненное поселение в Сибири.

С августа 1864 г. Верченьский находился в Енисейской губернии. Вначале он был размещен в селе Бирюсинском Заледеевской волости Красноярского округа (от Красноярска – в 75 верстах вверх по течению Енисея). Позже он добился перевода в село Кардачино(-а), принадлежавшее к той же самой волости, но расположенное уже поблизости от Красноярска (лишь в 16–19 верстах от губернского центра). Мемуарист свидетельствует, что само «географическое положение Бирюсинского селения, оторванного от мира и людей», явилось причиной его настойчивого стремления «добиваться перевода куда-либо ближе к городу». В Кардачино(-е) Верченьский находился до 4 (15) марта 1866 г. Затем он перебрался временно в Красноярск, а вскоре 23 марта (4 апреля) того же года – был переведен властями в Енисейск.

Повествование о своих впечатлениях поселенческой жизни в сельских местностях Енисейского региона автор сосредоточил в основном в двух главах (около 80 печатных страниц), значительно более объемных его воспоминаний, в свою очередь, последовательно подразделенных в соответствии с его местопребыванием в каждом из ранее названных двух сел.

Воспоминания создавались Х. Верченьским много позднее описанных в них событий – в основном уже на рубеже 10-х – начала 20-х гг. ХХ в.[2)]. Однако же, казалось бы, очевидные недостатки источника, вызываемые его почти полувековой ретроспективностью, в значительной мере скорректированы привлечением самим автором собственных исходных записей, аутентичных времени его сибирского изгнания. Такое замечание автора данного очерка подтверждено вполне откровенным признанием самого мемуариста: «сегодня мне, возможно, нечего было бы сказать о своем пребывании в Сибири на протяжении нескольких лет, если бы не записывание сразу на месте того, что попадало в поле моего зрения» [3]. Судя по тематике, так или иначе затрагиваемой Верченьским уже как мемуаристом, в указанных его первичных записях фиксировались самые различные сюжеты и обстоятельства в интересующем нас русле. В описанный в мемуарах сибирский период ссылки сам их автор принадлежал к числу весьма юных участников восстания 1863 г., репрессированных царскими властями. К моменту своей отправки в Сибирь Х. Верченьский, согласно российским законодательным нормам, еще не достиг совершеннолетия. Однако молодость, как позволяет судить контекст его записок, отнюдь не помешала их будущему автору обнаружить свои качества внимательного наблюдателя и, что также характерно для него, – проницательного и вполне зрелого аналитика.

«Приглядимся к деревне, в которой я должен был поселиться постоянно, быть может, навсегда», – так начинает мемуарист свой рассказ о Бирюсинском селении и дает достаточно образное описание его расположения: «на поляне, лежащей среди гор, на самом берегу великолепной реки Енисея […], текущей в объятиях каменных стен розового цвета, с устланным камнями дном и прозрачной водой, двукратно, а может и еще более широкой, чем Висла под Варшавой». Здесь же мемуарист сообщает о планировке села и принципах его застройки, внешнем виде изб, их интерьерах и устройстве надворных сооружений [4].

Верченьский касается вопроса о социальном статусе местного крестьянства: «Жители … [Бирюсинской] деревни, насчитывающей около 30 домов, делятся на две категории: государственных крестьян и ссыльных, так называемых поселенцев. Только первые из них пользуются гражданскими правами… [участия в сельских и волостных собраниях, выборов старост и волостных начальников], распределения податей и тягла на отдельные семьи этой общины. […] Наш хозяин государственный крестьянин (имеющий права), но как и большинство сибирских жителей сибирской русской национальности, он является потомком осужденного» (sic! – Б.Ш.)[5].

Мемуарист не обходит вниманием и проблему землевладения в Сибири. «Земля здесь является общественной собственностью, если не de jure, то de facto, – пишет Верченьский. – Каждый может ею пользоваться по праву первенства. Частной собственности на землю здесь нет вовсе, кроме маленьких садиков при крестьянских дворах, а наличие помещиков – совершенно неизвестно»[6]. Таким образом, сибирский крестьянин не имеет земли в собственности, но обладает возможностью пользоваться ею настолько, насколько его хватает». Свои наблюдения за отмечаемой сибирской спецификой он завершает достаточно красноречиво: «Это – рай для жаждущих земли, – заявляет автор записок, – и могут пройти еще целые столетия, прежде чем здесь обнаружится земельный голод; разве что китайцы перебросят сюда избыток своего населения […]»[7].

Немало места отведено Х. Верченьским описанию трудовой деятельности приенисейских крестьян. «Местные условия выработали из здешних жителей отличных охотников», – характеризует он население деревни Бирюсинской [8] и далее подробно освещает применяемые в тамошнем регионе охотничьи приемы, перечисляет основные виды промыслового зверя и т. п. [9]. При этом же с огорчением констатирует, что ему и его товарищам, как и всем ссыльным, строго запрещалось занятие охотой, с которым было органично связано большинство жителей села Бирюсинского[10].

Мемуарист подробно описывает и другой распространенный в местной среде промысел, – рыболовный. Он отмечает два его важнейших вида: лов сетями (во время весенних и осенних сезонных миграций рыбных стад по Енисею и его притокам) и ловлю индивидуальными снастями [11]. Перечисляет и ценные местные промысловые породы рыб, в том числе тайменя, в Польше совершенно неизвестный вид, названия которого по-польски Верченьский, по собственному его свидетельству, не знал [12].

Мемуаристом описаны способы ведения сельскохозяйственных работ местным крестьянством: уборки зерна, его хранения, сева озимых зерновых культур, сообщены даже сравнительные сроки их вызревания в этой зоне Сибири, в сравнении с европейскими районами России [13].

Приведены Верченьским и характеристики этнографического характера: внешнего облика селян, их уклада жизни и быта, одежды и утвари, и проч.[4]; излагаются сведения о традиционных досуговых развлечениях, особенно молодежных («вечеринки», прогулки «кошевыми» санями, «катушки» – излюбленное зимнее веселье). Затронута им даже щекотливая тема местных нравов – по поводу добрачных и послебрачных взаимоотношений между полами [15].

После уже ранее упомянутого перемещения Верченьского на новое место его поселения, в деревню Кардачино, он и там продолжал свои наблюдения, приводившие его к новым сравнительным заключениям. «Как для села Бирюсинского, находящегося среди лесистых гор, главным источником дохода является охота, – так для деревень, лежащих среди степей, главные доходы приносит земледелие, а также скотоводство, прежде всего, разведение коров и лошадей», – отмечает он, указывая, что этому способствуют климатические условия, отличающиеся от менее благоприятных «в горах около Бирюсы». При этом мемуарист тут же уточняет, что и в районе Кардачино масштаб животноводства «не тот же, каков он на юге [Енисейской] губернии, в Минусинском уезде» [16]. «Кардачино является земледельческим селом, отмечает мемуарист, давая свою оценку природных, климатических условий и общего характера аграрной деятельности в регионе. (Собственно тогда именно он и стал присматриваться к бытующим в Сибири земельным отношениям, что затем позволило ему дать их характеристику, уже процитированную нами выше)[17]. Он же подмечал и то, что «жители Кардачино, помимо занятий земледелием, продукты которого продают на ярмарке в Красноярске, в некоторой степени являются и промышленниками» [18].

С сожалением пишет Верченьский о том, что «здешний крестьянин еще не чувствует потребности в образовании, – хотя бы в чтении и письме. Наше село в этом отношении не является исключением, – продолжает он. – Детворы здесь много, но ни один из крестьян, хотя и видит у нас книги, об обучении даже не вспоминает»[19].

Наблюдаемая мемуаристом повседневная практика сибирского сельского общества формы коммунального разрешения бытовых и социальных нужд встречают его одобрительную характеристику как «заслуживающие заимствования». К ним мемуаристом были отнесены: наём зимой за специальную оплату, на общий счет деревни, «прорубельщика», обязанностью которого являлось поддержание проруби во льду замерзшей реки в состоянии, пригодном для снабжения селян водой; наём на общий счет деревни сторожей с целью охраны проездов (ворот) у черты «поскотины»; пастуха для выпаса общественного стада; наконец, – содержание «убогих и бессильных» за общий счет деревни, к которой они приписаны [20].

Совершенно отдельное место занимают достаточно подробные высказывания автора записок и приводимые им фактические данные по проблеме психологии поведения ссыльных польских политпоселенцев и определения ими способов деятельности с целью добывания средств к существованию в условиях приенисейской деревни середины 1860-х гг.[21]. Данный раздел мемуаров органично соотносится с рассматриваемой общей темой, хотя только в определенной ее части. Во многом же он представляет оригинальный и ценный источниковый компонент, весьма перспективный для специального многоаспектного изучения в будущем.

К сожалению, рамки настоящего очерка позволяют лишь проаннотировать содержание записок Х. Верченьского по ряду существенных аспектов их содержания. По причинам технического свойства, не зависящим от автора настоящего обзора, он был вынужден опустить значительную часть более детальной конкретики содержания указанного источника. В заключение необходимо сделать вывод о том, что рассмотренный мемуарный источник заслуживает привлечения к нему серьезного внимания специалистов в качестве объекта целенаправленного, обстоятельного исследования не только по обозначенной тематике, но и по иным аспектам сибирско-польской истории – во всей его структурной и содержательно-фактографической цельности. Автор хотел бы надеяться, что это произойдет в самом ближайшем будущем.

Примечания

1. В качестве примеров проведенных автором подобного рода работ источниковедно-исследовательского и публикационного характера по «сибирско-польской» проблематике могуть быть названы следующие: ряд разделов монографии Шостакович Б.С. История поляков в Сибири (XVII–XIX вв.). Учебное пособие. Иркутск, 1995. С. 11–19; 87–100), также научные статьи (того же авторства) по аналогичной же тематике в научных сборниках: «Ссыльные революционеры в Сибири». (Иркутск, 1973–1991. Вып. 1–12), журнале «Земля Иркутская» (Иркутск, 1994, №№ 1–3), и др. Относительно постановки общих научных принципов разработки данной тематики см.: Шостакович Б.С. Мемуарные источники по истории пребывания поляков в Сибири в конце XVIII – начале XX вв. Основные задачи их изучения // Материалы Всесоюзной Байкальской исторической школы «История и общество в панораме веков» (19–24 июня 1990 г.). Иркутск, 1990. Ч. 1. C. 64–67; Он же. «Сибирско-польская» история и современный взгляд на ее содержание, задачи изучения и популяризации // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов междунар. науч. конф., Иркутск, 11–15 сентября 2000 г. Иркутск, 2001. С. 28–36.

2. Текст записок Х. Верченьского, на который опирался автор данного очерка, представляет собою издание в эпоху ПНР сводного монографического тома (скомпонованного его редактором и публикатором, Анджееем Заёнчковским) мемуарных работ Верченьского, первоначально публиковавшихся раздельно (в период 1910–1912 гг.), а в окончательном, сводном издании дополненных по сохранившимся в оригиналах рукописям самого мемуариста. См.: Wiercieński H. Pamiętniki / przedm. i oprac. Andrzej Zajączkowski. Lublin: Wyd-wo Lubelskie, 1973. (Также см. издательские уточнения редактора: Zajączkowski A. Przedmowa // Wiercieński H. Pamiętniki… S. 5–28; ten że. Nota edytorska // Ibid. S. 503–505).

3. Wiercieński H. Pamiętniki… S. 262

4. Ibid. S. 262–264.

5. Ibid. S. 269–270.

6. Ibid. S. 322–323.

7. Ibid. S. 323.

8. Ibid. S. 269.

9. Ibid. S. 284–290.

10. Ibid. S. 284.

11. Ibid. S. 293–295.

12. Ibid. S. 295.

13. Ibid. S. 268.

14. Ibid. S. 270–271.

15. Ibid. S. 290–291.

16. Ibid. S. 318–321.

17. Ibid. S. 314.

18. Ibid. S. 321–322.

19. Ibid. S. 312.

20. Ibid. S. 295–296.

21. Ibid. S. 265–266; 275–277; 326–327.


Возврат к списку

  Rambler's Top100