История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

11-08-2014

«Конституция» политических заключенных Нерчинской каторги второй половины XIX века

Автор: Мошкина Зоя Вениаминовна

Во второй половине XIX века в рядах радикального движения России сложилась договоренность об обязательной форме поведения [15, с. 93]. Было принято соглашение о том, что нужно говорить и делать в случае, если обнаруживалась за революционером слежка, если возникала угроза ареста, или арест уже состоялся и задержанные находятся под следствием. Более того, оказываясь в различных конспиративных обстоятельствах, соприкасаясь с властью, а также, взаимодействуя внутри оппозиции, члены его должны были выбирать такую тактику поведения, которая позволяла бы выйти из критических обстоятельств с наименьшими потерями, не уронив чести борца за народное дело, за возвышенные идеалы. Несмотря на слабость самого движения, эти правила появились в среде народничества уже в шестидесятые годы. Наличие предварительных договоров становилось неизбежной необходимостью в связи с широкомасштабной репрессивной политикой, развернутой самодержавием против революционного движения страны. Царизм в этой борьбе использовал средства всех разновидностей. Одновременно с выработкой поведенческой доктрины в рядах революционеров происходило формирование специфических морально-нравственных ценностей, которые согласовывались с кодексом поведения. О том, что в тайном сообществе существуют правила поведения, подтвердил в своих воспоминаниях шестидесятник С.Г. Стахевич. О них он написал позднее, отбывая наказание на Нерчинской каторге [13, с. 117].

Политкаторжане, наученные опытом борьбы с репрессивными государственными органами на воле, решили составить и применить подобные правила для того, чтобы обеспечить себе выживание и в условиях каторжного заточения. Главным предназначением «конституции», так политзаключенными стали называться эти правила, было сплочение коллектива, с помощью которого они могли бы продолжить борьбу c самодержавием, сохраняя человеческое достоинство и облик революционера, человека особенного, с незапятнанной репутацией, что всегда являлось их гордостью. Убежденность в исключительности своих товарищей присутствует во всех мемуарах, в них рисуются образы, отмеченные героическим и жертвенным поведением, положительными личными качествами.

Оформилась «конституция» во второй половине шестидесятых годов, после того, как всех государственных преступников, в том числе и Н.Г. Чернышевского, сосредоточили в Александровском заводе, одной из тюрем Нерчинской каторги. Содержание «конституции» сохранил и пересказал в своих воспоминаниях М.Д. Муравский, один из политических каторжан шестидесятых годов [9, с. 59-61].

О том, что в Александровской тюрьме существует кодекс под заглавием «Устав общества изгнанников в Александровских казармах», подписанный 52 лицами, местное начальство на уровне генерал-губернатора Восточной Сибири было осведомлено. В своем предписании от 11 октября 1866 года Нерчинскому коменданту, под надзором которого находилась тюрьма, генерал-губернатор сообщил о том, что среди заключенных существует договоренность о запрещении вести без свидетелей частные переговоры с начальством. А для устройства внутреннего быта заключенные из своей среды выбрали старосту и учредили общую кассу[4].

К такой инициативе политкаторжан и местная, и высшая власти относились отрицательно, прилагая усилия по запрету всякой самоорганизации их внутренней жизни. И в данном случае, от коменданта потребовали запретить письменные принадлежности в тюрьме, закрыть лавочку, которую основали политкаторжане, не выдавать им на руки деньги, предназначенные для улучшения питания. А продовольствие выдавать для каторжан только в руки артельщика. Подобные предписания исполнителям надзора за режимом в политической тюрьме поступали регулярно.

«Конституцию» политкаторжане начали составлять уже в ходе наблюдений за действиями властей по дороге на каторгу. Они заметили, что положение заключенного в местах содержания в Сибири, следовательно, в будущем и на каторге, во многом зависело от настроения местного начальства. Причем, там, где больше было начальников, там подневольным заключенным жилось хуже. Значит, было очень «важно на какую ногу поставить себя с начальством» [9, с. 60]. То есть, чтобы оградить себя от произвола, защититься и добиваться для себя более сносных условий существования, они решают составить правила, по которым собирались строить отношения с тюремным начальством, при этом не отступать от своих принципов. А сделать это было непросто.

«Конституция» шестидесятых годов, дошедшая до наших дней по воспоминаниям М.Д. Муравского, состояла всего из четырех положений. Первое было сформулировано следующим образом: «Не следует заводить с начальством панибратских отношений, а следует (с соблюдением всяких наружных вежливостей) постоянно давать ему чувствовать, что де, знай свинья свое корыто». Из этого правила видно, что в первую очередь политические ссыльнокаторжные народники стремились защитить свое достоинство. Они не желали склонять голов перед начальствующими лицами, унижаться перед ними. Считали, что с начальством следует быть сдержанными, дистанцироваться, не заводить близких отношений. В то же время, так как общение с начальством было реальностью неизбежной, контакты с ним должны были происходить с соблюдением признаков формальной вежливости. Это правило действовало в том случае, если само начальства не переступало черту, и не прибегало к оскорблениям.

Следующее правило предостерегало заключенных от неосторожных и непродуманных действий, которые могли привести к тяжелым последствиям. В нем содержался призыв не заводить «историй», то есть острых конфликтов и протестов из-за пустяков, таких как незначительная недостача пайкового хлеба, или из-за нарушения сроков выдачи нижнего белья. Протесты по мелочам, по мнению политкаторжан, истощали силы, в конечном итоге результаты могли оказаться незначительными, поэтому их предлагалось мягко избегать, уклоняться.

А вот что надо делать, чтобы протест оказался действенным и результативным, об этом речь шла в третьем правиле. Отказываться от борьбы с тюремным режимом политкаторжане не собирались, так как считали, что находятся в своеобразном плену у своих врагов. А с врагами бороться необходимо, да она у них считалась просто неизбежной. Начинать ее надо было с подачи жалобы начальству, но с учетом того, что требования надо заявлять только такие, на выполнение которых можно рассчитывать. То есть рекомендовалось не выдвигать заведомо неисполнимых требований и протесты не начинать. Стараться предъявлять такие требования, которые начальство будет склонно выполнить. Все это желательно сопровождать внешней покорностью заключенных. Количественный рост заявлений и следующих за ними уступок со стороны тюремной администрации, по расчетам заключенных, могли постепенно изменить качество режима, смягчить его.

В четвертом правиле содержались рекомендации о том, как себя вести в том случае, если протест заявлен. Стоять надо «не уступая ни йоты», то есть до конца, чего бы это ни стоило. Иначе противоположная сторона сможет получить преимущества, а протестующие проиграют и потеряют моральное превосходство. Этого допускать нельзя ни в коем случае.

Определяя формат поведения в условиях содержания каторжного режима, политкаторжане допускали, что им придется когда-нибудь, защищая себя применить физическую силу, даже прибегнуть к крайним мерам. Но выбирать форму поведения заключенные собирались с учетом настроения и состояния духа, как самих заключенных, так и тюремной администрации. То есть, рекомендовалось не «лезть на рожон». В случае если тюремное начальство настроено решительно, лучше протестных кампаний не начинать. «Конституция» была составлена как боевое руководство для политкаторжан. В ней признавалась необходимость и неизбежность бунтов против власти, она настраивала на продолжение борьбы.

Однако в истории пребывания шестидесятников на каторге фактов громких коллективных протестов не было. Самое значительное, что они сумели сделать – это обустроить тюремный быт. Постепенно добились разрешения администрации завести артельное хозяйство с общей кассой, которая существовала в форме коммуны, каждый член ее имел личный счет. Заложили огород, закупили домашний скот, правда, не всегда умело ухаживали за ним. Попытались завести лавочку, в которой продавали товары и продукцию, которую пытались изготовить собственными руками, например колбасу и мыло, оказавшиеся не очень хорошего качества. Пользуясь тем, что надзор осуществлялся в то время не очень строго, устроили в тюрьме богатую и содержательную библиотеку. Для управления всем хозяйством избирали старосту и библиотекаря. Чтобы занять свободное время и не мешать друг другу, не шуметь, установили режим дня, устраивали развлечения, в этих мероприятиях принимал активное участие и Н.Г. Чернышевский. Он проводил среди молодых единомышленников политическую пропаганду, учил их разбираться в общественных вопросах. Авторитетом Николай Гаврилович пользовался среди заключенных высочайшим [7, с. 3-18].

Разнообразить жизнь в тюрьме, организовать ее так, чтобы разрушить ее будничность, суметь защитить себя от произвола администрации – вот те задачи, которые решали шестидесятники. Как выразился один из них, И.Г. Жуков, «острог являлся для человека иной культуры каким-то подавляющим душу стихийным чудовищем» [6, с. 249]. Этому «чудовищу», изнуряющему однообразию, абсолютной зависимости от администрации, ужасному быту и постоянному голоду, политкаторжане противопоставили свою сплоченность.

Единственное, что в 1860-е годы они не могли себе позволить, так это применить крайние формы протестов и совершать побеги. Между политкаторжанами Нерчинской каторги тех лет сложилось общее негласное соглашение, которое связано было с именем их идеолога и учителя, с Н.Г. Чернышевским. Осознавая значимость этой личности в общественной жизни страны, они старались оградить его как от бытовых трудностей, так и от репрессий со стороны властей. Были опасения, что в случае побега заключенных, к нему могут применить репрессивные меры, значительно ухудшив условия содержания. Исходя из таких соображений, шестидесятники не заводили между собой разговоров и не планировали побега из тюрьмы, хотя, возможно, в тайне думали о нем. Зато при помощи «конституции» им удалось существенно перестроить порядок содержания и не конфликтовать с тюремной администрацией. Более того, не теряя надежды на возвращение в революцию, и, чтобы быть в курсе дел, продолжали свое интеллектуальное развитие и следили за событиями в стране и в мире.

В семидесятые годы условия содержания политкаторжан на Нерчинской каторге изменились. Во-первых, их перевели в новый тюремный район, где добывалось трудом уголовных заключенных недавно открытое на реке Каре золото. Во-вторых, в результате рассредоточения их по уголовным тюрьмам, первое время связь между ними распалась, что не способствовало сплочению и согласованию действий, разобщало их. Каждый жил своими планами. Например, Е. Брешковская мечтала организовать побег для П. Успенского, а он, в свою очередь, после прибытия на Кару Н. Армфельд, М. Ковалевской, М. Кутитонской и Е. Сарандович, начал в одиночку подготовку побега для них. Для этого он соорудил в сопке укромное место, куда складывал необходимые для этой акции вещи [11, с. 30-31]. Остальные заключенные его инициативу не поддержали. Побег в конечном итоге не состоялся.

Но как только большую часть политзаключенных сосредоточили в одном месте и перевели на содержание вне тюрьмы, они тут же договорились между собой о форме коллективного поведения. Мотивировали они свою договоренность тем, что жизнь заключенных протекает без особого контроля со стороны администрации. И пока будет существовать на Каре подобный режим, не провоцировать репрессий своими действиями, сохранив, таким образом, благоприятные условия и на будущее [1, с. 116].

Во многом поведение семидесятников определялось тем, что они по составу принадлежали к мирным пропагандистам. Это С. Синегуб, Н. Чарушин, Л. Шишко и другие. Основное внимание они сконцентрировали на идейно-теоретических исканиях, дискуссиях между собой и с прибывшими на Кару первыми представителями зародившегося в стране террора, который подвергли осуждению, особенно такие действия как ограбление почт, казначейств, банков. Подобное им казалось проникновением «уголовщины» в революционное движение, которое давало удобное оправдание правительству для репрессий против политических борцов, дискредитировало их и унижало в глазах общественности.

По мнению заключенных, тот благоприятный режим, который в последние годы седьмого десятилетия установился, был результатом того, что заведующим Нерчинскими ссыльнокаторжными в то время на карийских золотых промыслах был подполковник В.О. Кононович. Они его считали порядочным человеком, который не был способен на злоупотребления и преследования. Этот «сносный» режим содержания времен Кононовича они и старались сохранить. К тому времени Кононовичу удалось их перевести на содержание вне тюрьмы.

Но как только Кононович отбыл в свой законный отпуск, атмосфера на каторге резко изменилась. Заместитель Кононовича ужесточил режим содержания. Политкаторжане почувствовали, что над ними нависает серьезная угроза. Это заставило их собраться вместе на квартире П. Успенского, чтобы договориться, как себя вести дальше и внести коррективы в прежнюю договоренность. Решили, что теперь всем заключенным с начальством необходимо вести себя так, чтобы не давать никаких поводов для претензий и придирок, следовательно, лишить их возможности применять к заключенным меры воздействия, которые, как им казалось, обязательно будут репрессивными по характеру. А для этого стараться не встречаться с новым начальником, избегать с ним столкновений, даже не ходить по главным дорогам, пользоваться обходными путями.

Но принятый всеми вариант такого, несколько наивного поведения, вовсе не означал, что политические отказались от защиты по фактам нарушения их интересов. Они предусмотрительно договорились о ситуациях, при которых допустимо было открытое противостояние. В случае применения администрацией телесного наказания, требовалось действовать решительно, не отступать, не пасовать, идти на крайние меры, вплоть до мести тюремному начальству, даже покушаться на их жизнь. По необходимости приходить на помощь своим товарищам. Ощутив наступление очередного этапа ужесточения режима содержания, политические заключенные каторги вновь обращаются к испытанному средству противодействия властям, к согласованию коллективного поведения.

Усиление репрессивного характера режима содержания политкаторжан в начале 80-х годов было вызвано изменением общей обстановки в стране. В конце 1880 года, после новогоднего праздника в стране повышается накал правительственной борьбы с политической оппозицией. Коснулась она и тех, кто находился в заточении во всех российских местах заключений, в том числе и на Нерчинской каторге. Ужесточение режима началось с отмены содержания политкаторжан вне тюрьмы. На эту меру заключенные ответили по-разному. Те, у кого заканчивались сроки каторжных работ, их ожидало скорое освобождение из заключения, решили не рисковать, и чтобы не увеличивать срок каторги, без сопротивления пошли обратно в тюрьму. Единицы не смирились. В результате произошли и трагедии. Не захотел возвращаться в тюрьму Е. Семяновский, который посчитал, что нового тюремного заключения по состоянию здоровья он не выдержит, поэтому покончил жизнь самоубийством [12, с. 7].

В это же время происходят значительные изменения в составе заключенных Нерчинской каторги. Прибывают женщины, а также представители террористического направления, которые поступают регулярно группами по нескольку десятков человек. Численность политкаторжан увеличилась в десятки раз. Появление террористически настроенных заключенных, привело к решительным протестным выступлениям, групповому побегу в мае 1882 и массовому самоубийству в ноябре 1889 годов. Новое поколение заключенных, также как их предшественники, составили свою тюремную «конституцию». Но необходимо заметить, что их «конституция» имела свою отличительную особенность, которая заключалась в том, что определение формы поведения заключенных происходило предварительно после всеобщего обсуждения и по каждому конкретному случаю. То есть, если что-то назревало, заключенные в обязательном порядке заранее обсуждали проблему на общих сходках, а затем принимали коллективное решение, которое становилось обязательным для всех, выбора уже не было. Если же не было возможности провести общее собрание, то мнение заключенных выяснялось по камерам конспиративным путем.

Из-за многолюдности камер возникла потребность установить внутренний повседневный распорядок, который был сформирован с учетом персональных привычек, индивидуального графика занятий, режима сна и отдыха и психологической совместимости. Необходимость соблюдения правил общежития вызывалась тем, что заключенные круглосуточно, исключая прогулки, находились в тюремном помещении. В договоренность также включался и регламент повседневной бытовой жизни: приготовление пищи, уборка камер, зимой отопление и уборка жилых помещений и бани. Например, добившись от властей права иметь одну на всех заключенных швейную машинку, они установили закон, по которому камера пользуется швейной машинкой только 5 дней, а затем переходит по очереди следующей камере [14, с. 55]. В женской тюрьме договаривались об установлении молчания в коридоре в течение двух дней в неделю.

Сказать, что проблем при исполнении «конституции» не возникало, нельзя. Были случаи, когда коллектив заключенных по причине идейно-теоретических разногласий терял единство, тогда появлялось несколько группировок, каждая из которых оставляла за собой право выбора поведения, особенно в конфликтах с администрацией. Например, такая обстановка сложилась в 1882 году, когда одна часть настаивала на подготовке побега, а другая считала, что побег не имеет смысла. Мужчины в таких ситуациях оказывались более сплоченными, солидарными и здравомыслящими, хотя и среди них имелись разногласия. Но они, в силу своих психических особенностей, проявляли большую устойчивость. Женщины же чаще ссорились между собой, в основном по идейным расхождениям, впадали в истерику, находились в пограничном состоянии и заболевали психически.

Иллюстрацией расхождения в поведении заключенных по половому признаку может стать знаменитая Карийская трагедия 1889 года [8, с. 78-86]. Несколько женщин предлагали в знак протеста начать всеобщую голодовку и бойкот начальнику тюрьмы. Мужская тюрьма к предложению женщин отнеслась неоднозначно. Автор воспоминаний, написанных в тюрьме во время этих событий, Стефанович Я. засвидетельствовал, что в мужской тюрьме никому не было охоты раздувать эту историю, даже сторонникам крайних мер [14, с. 12]. И только после длительных и мучительных переговоров мужская тюрьма поддержала женщин.

Преодолевая разногласия, политкаторжане восьмидесятых годов, все-таки, сформировали свой кодекс поведения, который заключал в себе две основные цели, совпадавшие с целями предшественников. Первая – сохранить свою жизнь и выжить в суровых условиях. Поэтому обращали внимание на разрешение бытовых проблем. С этой целью старались улучшить по возможности материальное обеспечение, объединившись в хозяйственный коллектив, который между собой по-прежнему продолжали называть артелью. Вторая их цель состояла в сохранении традиций радикального оппозиционного движения, его главных идейных ценностей, которая также походила на предыдущую «конституцию» шестидесятников и семидесятников. Они считали, что и на каторге продолжают служить народу, поэтому были убеждены, что нельзя прекращать сопротивление властям, а также «объявлять начальству о перемене убеждений».

Заключенные отказывались выполнять многие режимные требования: носить тюремную одежду, позволять стричь половину волос на голове, встречать тюремное начальство по стойке смирно, ходить на церковные молебны, не носили кандалы, снимая их самовольно. Особый протест они выражали по поводу применения к ним телесного наказания, которое рассматривали как унижение чести и достоинства. Было общеизвестно, что все радикалы на применение телесного наказания отвечают покушением на жизнь того, кто приказал исполнить наказание, либо на жизнь собственную. На политической каторге тюремщики, опасаясь последствий, не применяли телесное наказание. Единственная попытка во время Карийской трагедии в ноябре 1889 года привела к массовому самоубийству заключенных. Верность идеалам, преданность товарищам – вот те качества, которые старались сохранить в себе политические узники Нерчинской каторги.

Бытовая и экономическая стороны жизни заключенных 80-х годов строились на принципе «равные права и равные обязанности всех заключенных» политической тюрьмы. Все материальные ценности, деньги, книги, одежда, присылаемые заключенным, поступали в общую собственность, а деньги в общую кассу, частная собственность не допускалась. В общем пользовании находилась богатая и разнообразная библиотека, которой они активно пользовались для занятий. Поступления эти были нерегулярными и не всегда достаточными.

Некоторые заключенные не получали материальной поддержки. Поэтому размер суммы в кассе в разное время колебался. То сумма оказывалась минимальной, то достигала размера достаточной для небольшого улучшения питания. Содержимое кассы делилось поровну между всеми заключенными. Личных счетов не было, хотя на руки выдавались равные для всех суммы, обычно на мелкие личные расходы, которые тратились по их собственному усмотрению. Все средства находились у начальника тюрьмы и им же выдавались. Львиная доля средств поступала на улучшение питания. Продукты закупал избираемый на общем собрании староста в местных торговых лавочках. Были промежутки времени, когда старосте разрешалось выходить и без охраны в сопровождении кого-нибудь из заключенных. Он же вел подсчеты доходов и расходов. Заключенные заказывали письменные и почтовые принадлежности, сахар, табак и так далее. Приобреталось все это также через старосту, который имел право периодически, под охраной выходить за покупками за ограду тюрьмы.

По установленному порядку, староста по требованию как тюремного коллектива, так и по частному запросу, периодически отчитывался в состоянии артельного бюджета или личного счета. Сообща, на общем собрании решались заключенными выявленные во время отчета финансовые проблемы. Одежду и другие вещи, так как всем ее не хватало, распределяли между собой по жребию. Таким образом, люди жили за счет уравнительного и солидарного распределения. Несомненно, что стремление к равенству у некоторых заключенных, как утверждал Дейч Л., доходило «чуть ли не до мании, иной чувствовал даже неловкость, что ему родные посылают то ту, то другую вещь, когда другим ничего не посылают» [5, с. 143].

Но не всегда артельные отношения у восьмидесятников держались на полном и всеобщем равенстве. По своим идейным взглядам состав заключенных был неоднородным. Он делился на непримиримых радикалов, на уравновешенных и рассудительных сторонников взвешенных поступков, и тех, кто в скором времени должен был выйти на поселение, следовательно, не был заинтересован в участии в громких протестных выступлениях, а также склонных к тихой и спокойной жизни в тюрьме. Численное соотношение между этими группами менялось, и не было стабильным. Временами, когда по перечисленным обстоятельствам возникали споры, внутренние разлады, обострялись отношения и из-за личных споров или из-за несхожести взглядов. В таких случаях некоторые члены артели по доброй воле выходили из нее.

В женской тюрьме чаще всего изгнание из артели случалось из-за расхождений во взглядах, чем по причине личной неприязни. Женщины намного тяжелее переносили условия каторжного существования. В мужской тюрьме, где совершились все случаи подачи прошений о помиловании, эти поступки рассматривались как предательство и позор, а следствием становилось безоговорочное изгнание из артели. Что означало, что этих людей изгоняют из среды революционеров как случайных. «Припадать к стопам» монарха считалось среди большинства политкаторжан позором. Даже вступать в разговор один на один с представителями тюремной администрации по «конституции» было запрещено. Только староста, уполномоченный товарищами, имел право вести с начальством переговоры.

По причине обостренного чувства деликатности из артели выходили те, кто не получал помощи. К ним в коллективе было особое отношение. Чтобы они не испытывали себя ущербными, товарищи находили способы для того, чтобы не оставлять их без материальной помощи, зачастую выдавая ее в долг [2, с. 120].

Необходимо заметить, что привлечение дополнительных средств на улучшение питания заключенным было разрешено самой властью. В инструкциях для непосредственных исполнителей надзора за государственными преступниками, то есть администрации каторги, рекомендовалось заводить тюремные артели и выборных старост [4]. Причиной тому было недостаточное финансирование из казны содержания политкаторжан. Средств на питание в тюрьме не хватало, временами ее обитатели голодали. Государственная власть шла на улучшение питания, но за счет самих заключенных.

После процедуры слияния политической каторги с уголовной в начале 90-х годов тюремная артель значительно изменилась. Местом их содержания становится тюрьма в руднике Акатуй. Политкаторжане оказались вместе с уголовниками в одной тюрьме и в общих камерах, наравне с уголовниками их стали привлекать к работам, в полном объеме применять общеуголовные нормативно-правовые положения. Они вынуждены были сдавать все свои средства в общий с уголовниками котел, исполнять и терпеть порядки и издевательства уголовников. Случались даже покушения на жизнь политкаторжан со стороны уголовных главарей. Пользуясь численным преобладанием, уголовные преступники избирали старосту из своей среды. В качестве иллюстрации невыносимых бытовых условий, в которых оказались в тот период политкаторжане, может служить описанная М.П. Орловым раздача старостой обеда в камере: «Мясо (политзаключенные. – З.М.) редко брали, так как староста сморкался в руку, а потом этими же руками делил его» [10, с. 110].

Изменилась и «конституция». В новом виде она содержала три положения. Во-первых, при встрече с начальством допускалось снимать шапки. Во-вторых, на вечерней поверке стоять без шапок, надевать их по команде, присутствовать при молитве, но молча [10, с. 107]. «Конституция» заметно изменилась. Политкаторжане допустили значительное количество уступок. Но это не освобождало заключенных от личных протестов в одиночку. Для коллективного протеста из-за разобщенности у политкаторжан не было сил. Выход они находили в работе, которую исполняли добросовестно. К тому же работа освобождала их от утомительного и однообразного пребывания в закрытых помещениях, да еще и в присутствии враждебно настроенных уголовников [16, с. 25].

«Конституцию» политкаторжане второй половины XIX века создавали для того, чтобы элементарно выжить в тех условиях, которые приготовило для особо опасных преступников государственная власть. Пока их содержали вместе, они за долгие годы совместными усилиями создали кодекс поведения и сделали его обязательным для всех. С помощью «конституции» политкаторжанам удавалось временами, преодолев сопротивление начальства, создавать достаточно сносные условия существования. Даже несмотря на то, что между заключенными существовали сложные и противоречивые отношения. Только общими усилиями, коллективно удавалось физически выживать, бороться с голодом, бытовой неустроенностью, поддерживать друг друга морально.

Не у всех узников получалось терпеливо сносить наказание. В поведении некоторых заключенных, отмечалась склонность и к необдуманным импульсивным действиям и к желанию отступить от моральных принципов революционного сообщества. Обычно таким настроением отличались слабые духом и уставшие от длительного заключения. Общее согласие, поддержка сокамерников препятствовали отступничеству, помогали сохранять принципы и человеческое достоинство. Вероятно поэтому число политкаторжан, подавших прошение о помиловании, было небольшим. Да и те принадлежали в большинстве к людям, случайно примкнувшим к революционной среде. Только после соединения политических заключенных с уголовниками «конституция» утратила свой боевой характер.

Примечания

1. Богданов С. Присяжный поверенный Е.С. Семяновский – первый кариец / Былое. 1906. № 11. С. 111-118.

2. Виташевский Н.А. На Каре / Голос минувшего. 1914. № 8. С. 110-147.

3. Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК). Ф. 1по., оп. 2, д. 52, л. 163.

4. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ). Ф. 102, 2 ДП, д. 436, л. 53; ГАЗК. Ф. 1по., оп. 1, д. 696, л. 7-10, д. 683, л. 29-31.

5. Дейч Л.Г. Шестнадцать лет в Сибири. М. 1924. С. 248.

6. Жуков И.Г. Воспоминания шестидесятника // Литературный Саратов. 1947. С. 247-274.

7. Мошкина З.В. Хозяйственная деятельность заключенных Нерчинской политической каторги во второй половине XIX в. // Вопросы социально-экономического развития Восточной Сибири (XVIII–XIX вв.). Чита, 1989. С. 3-18.

8. Мошкина З.В. Поведение политзаключенных женщин и Карийская трагедия 1898 года // Гуманитарный вектор. Чита. 2008. Вып. 2 (14). С. 78-86.

9. Муравский М. Ссылка и каторга в 60-х годах (отрывок из письма Муравского) // Былое. Загран. изд. 1903. Кн. 4. С. 58-65.

10. Орлов М.П. Об Акатуе времен Мельшина // Каторга и ссылка. 1928. № 11 (48). С. 106-117.

11. Синегуб С.С. Воспоминания чайковца // Русская мысль. 1907. № 9. С. 85-108.

12. Синегуб С.С. Указ. соч. // Русская мысль. 1907. № 11. С. 1-15.

13. Стахевич С.Г. Среди политических преступников // Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. В 2-х т. М., 1928. Т. 2. С. 55-124.

14. Стефанович Я. Дневник карийца. СПб., 1906. С. 168.

15. Троицкий Н.А. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма. 1866–1882 гг. М., 1978. С. 335.

16. Фрейфельд. Л.В. В горах Акатуя. М., 1930. С. 66.


Возврат к списку

  Rambler's Top100