История пенитенциарной политики Российского государства и Сибирь XVIII–ХХI веков
  • Политзаключенные в камере Александровского централа
  • Каторга - Сибирь
  • «Сибирская ссылка»

11-08-2014

Революционеры на сибирской каторге (1906 – февраль 1917 г.): поведенческие стереотипы и специфика участия в протестных акциях

Автор: Шиловский Михаил Викторович

Генезис российского революционного движения, начиная с декабристов, поставил, в том числе, перед его участниками комплекс вопросов, связанных с выработкой линии поведения во время следствия, на суде, в местах отбывания наказания, организации помощи политзаключенным и протестных акций, направленных на отстаивание их групповых интересов. С другой стороны, реальное положение осужденных в тюрьмах, на каторге, в ссылке существенно отличалось от предписаний соответствующих нормативных документов. Применительно к декабристам данное обстоятельство констатировала Т.А. Перцева, подчеркивая, что создавая особую систему надзора за массовой политической ссылкой, император Николай I стремился «локализовать и по возможности изолировать это явление. Причем, охранять эта система должна была не только образованное российское и еще не достаточно образованное, но стремящееся к образованию сибирское общество, но и маргинальную среду каторжников и ссыльных»1. Кстати, именно декабристы для организации материальной помощи своим товарищам создали в 1829 г. специальную организацию – Малую артель2.

С петрашевцами ситуация выглядела иначе. Сосланные на Нерчинскую каторгу М.В. Петрашевский, Н.А. Спешнев, Н.А. Момбелли, Ф.Н. Львов и Н.П. Григорьев никогда не употреблялись в каторжные работы. Зато этапированные в Западную Сибирь Ф.М. Достоевский, С.Ф. Дуров, Э.-Ф. Толь, М.-Ф. Ястржембский работали на каторге наравне со всеми заключенными и жили вместе с ними в общей казарме3.

В отношении участников польского восстания 1863–1864 гг. в секретной записке министру внутренних дел А.Е. Тимашеву от 31 января 1873 г. коллежский советник В. Власов отмечал, что в зданиях закрытого Александровского завода и при Алгачинском руднике содержится 262 ссыльнокаторжанина из числа поляков, из них «пришлось видеть на казенных работах только 8 при руднике разбивавших руду на поверхности. От подземных же работ они отказываются и, по расспросам моим горных служителей, во все время ссылки поляков, они избегали тяжелого труда, а заведывавшие ими лица не принимали никаких принудительных мер». Преступники предоставлены сами себе в плане приготовления пищи, одежды. Почти в каждой тюрьме существуют оркестры музыки, разыгрывающие пьесы. По части труда внутри тюрем введены преступниками следующие занятия: сапожное, портняжное, слесарное, токарное, кожевенное производство; фабрикация папирос, мыльная фабрика и колбасная. Все работы производятся для продажи на сторону без вычетов в казну… Для сбыта своих произведений, для принятия заказов и для разных покупок политические преступники расхаживают с конвойными по тем селам, в которых находятся тюрьмы». Чиновник констатирует: «Допущенные в среде преступников подобного рода уклонения от правил и предоставленная им свобода в ведение хозяйства образовала из них какую-то общину, действующую довольно самостоятельно: при Алгачинском руднике они завели своих свиней, производят хозяйственные обороты и разумеется приготовляют пищу, далеко удалившуюся от продовольствия каторжных. Но, помимо этой общины, поляков сплачивает в компактную массу их содержание совершенно изолированное от других преступников. Совместное жительство в одном здании людей одной религии, одного языка и притом одних стремлений, как нельзя более способствует поддержанию в них политических традиций и увлечений. Если бы кому-либо из них и вздумалось раскаяться в своих прежних заблуждениях, то упреки закоренелых в своих понятиях товарищей в измене общему делу и в политическом отступничестве, помешают этому благому перевороту в образе мыслей преступников»4.

С конца 1890-х гг. на каторге оказались социал-демократы, эсеры, анархисты. После подписания манифеста от 17 октября 1905 г., указом от 21 октября 1905 г. политические заключенные были амнистированы. Но с начала 1906 г. каторжные тюрьмы снова начали заполняться ими. Первые два ссыльнокаторжанина прибыли на Нерчинскую каторгу 4 января 1906 г. Всего на начало декабря 1907 г. в Зерентуйской, Акатуевской, Мальцевской и Алгачинской тюрьмах комплекса отбывало наказание 399 политических заключенных5. На 1 июня 1910 г. на Нерчинской каторге насчитывалось 3791 каторжан, в том числе 405 политических (10,5 % к общему числу), из них 366 мужчин и 39 женщин6. По состоянию на 1 января 1915 г. здесь находилось 3879 чел., из которых политических 232 чел. (5 %)7. Наконец, к 1 марта 1917 г. в тюрьмах Нерчинской каторги и арестантской команде на Амурской ж. д. (п. Раздольное) состояло 4036 каторжных обоего пола; из них, по издании Указа от 6 марта 1917 г. о политической амнистии, было в первой половине марта освобождено 299 чел., статейные списки на которых не возбуждали сомнения, что эти заключенные подходят по своим преступлениям под категорию государственных преступников, по религиозным побуждениям и аграрников. В течение следующего месяца, до половины апреля, было освобождено еще 150 чел., относительно которых выяснилось или на основании справок, или путем определения окружного суда, что они тоже подходят под амнистию»8. Таким образом, общее количество политических ко времени Февральской революции составило 449 чел.(11,12 %).

Осуществленный мной анализ позволяет утверждать, что подавляющую часть ссыльнокаторжан составляли молодые люди в возрасте 21–30 лет, рабочие и крестьяне, выходцы из крестьянского и мещанского сословий, военнослужащие, малограмотные, активные участники революции 1905–1907 гг.9 Прав был, военный губернатор Забайкальской области генерал-майор А.И. Кияшко, заявивший политическим арестантам Кутомарской тюрьмы в сентябре 1912 г.: «Ознакомившись с их статейными списками, я узнал, что только один из них был в университете, двое были, но не окончили среднее учебное заведение, один бывший ветеринарный фельдшер, остальные все были только в одно- или двухклассных сельских и городских училищах, а двое даже неграмотными»10.

О том, что из себя представляли осужденные изучаемой группы, о их социокультурном и психоментальном облике можно судить по кратким характеристикам участников разного рода протестных акций в тюрьмах Нерчинской каторги 1910–1912 гг., в том числе пытавшиеся покончить жизнь самоубийством, составленных правоохранителями. В списке 31 заключенный, из которых треть (11 чел.) приговоренных к бессрочной каторге. Итак: Мошкин П.Н., 28 лет, из мещан Тамбовской губ., грамотный слесарь. Казанским военно-окружным судом «за умышленное убийство с заранее обдуманным намерением должностных лиц вследствие исполнения ими обязанностей службы, каковое убийство совершенно при нападении на означенных лиц и за нанесение с заранее обдуманным намерением раны, от которой последовала смерть, осужден к смертной казни через повешение, каковое наказание ввиду ходатайства суда заменено командующим войсками Казанского военного округа каторжными работами без срока с 29 мая 1907 года. Приговором Иркутского военно-окружного суда 20–23 января 1909 года за побег из Александровской каторжной тюрьмы с насилием и убийством тюремной стражи приговорен к смертной казни, которая по высочайшему повелению заменена бессрочной каторгой».

Под № 9 Симон Шлеймов Лейбазон, 27 лет, мещанин г. Кронштадта, образование домашнее, актер. Временным военным судом в п. Раздольном [Амурская обл. – М.Ш.] 21.09.1907 г. «за подстрекательство к явному восстанию в местности, состоящей на военном положении,… осужден к смертной казни через расстреляние, каковая казнь заменена ему командующим войсками Приамурского военного округа каторжными работами без срока». № 19. Иван Степанов Ладейщиков, стрелок. «Временным военным судом в г. Хабаровске 9 июля 1907 г. за неуважение к офицеру, подговор к восстанию и сопротивление начальству в военное время осужден в каторжные работы без срока». № 24 Сергей Николаев Ильинский, 25 лет, сын коллежского советника, 6 классов реального училища. «Временным военным судом в г. Твери за участие в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя…, и в убийстве с заранее обдуманным намерением члена Государственного совета генерал-адъютанта, графа Игнатьева, не бывшего при исполнении обязанностей службы и не вследствие исполнения сих обязанностей…, осужден на каторжные работы на 11 лет и 8 месяцев с 18 июня 1907 г. Приговором Иркутского военно-окружного суда 20-23 января 1909 года за побег из Александровской каторжной тюрьмы с убитием тюремной стражи присужден к смертной казни, которая по высочайшему повелению заменена бессрочной каторгой». № 27 Ицка Анисимов Итунин. «Временным военным судом в г. Никольске-Уссурийском 2-4 октября 1907 г. за подстрекательство воинских чинов к явному восстанию с намерением нарушить долг службы в военное время… осужден к исключению из военной службы и к смертной казни чрез расстреляние, каковое наказание командующим войсками заменено каторжными работами без срока»11.

Уже после революции 4 года каторжных работ в апреле 1910 г. от Иркутского военно-окружного суда «удостоился» Г.И. Малиновский, из крестьян, машинист паровоза за участие «в приготовлении к насильственному посягательству на изменение установленного правления». Столько же отмерил временный военный суд в г. Благовещенске 26-ти летнему учителю Х. И. Макарову «за участие в сообществе, состоявшемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного законами основными образа правления государственного и общественного строя»12.

Как видим состав ссыльнокаторжан был крайне пестрым. На одном полюсе – осужденные к пожизненному заключению, в том числе 63 с заменой смертной казни, 96 рецидивистов, 61 за принадлежность к противоправительственным партиям и 9 за осуществление терактов13. На другом – вовлеченная в революционный процесс молодежь без соответствующего жизненного и общественно-политического опыта. Для них каторга стала важнейшим институтом социализации. К тому же, как в каждом закрытом социуме (армия, интернат, секта, тюрьма), в местах заключения, помимо официальной, нормативной, существовала неформальная система морально-этических представлений и норм поведения, которую условно можно назвать «дедовщиной». Политические в тюремном социуме пытались отстоять свой, более высокий социальный статус в противостоянии с уголовниками и администрацией. К тому же, на их стороне было общественное мнение, они имели моральную и материальную поддержку извне.

Сама тактика индивидуального террора, взятая на вооружение радикальными политическими объединениями (эсеры, анархисты) формировала специфическую личность, готовую на самопожертвование. Можно согласиться с заключением генерала Г.М. Косова в отношении причин самоубийства известного террориста Е.С. Созонова, которое, по его мнению, было преднамеренным и он «давно искал случая пожертвовать собой ради «дела»…, уже в то время Сазонов вместе с Каляевым были восторженно-фанатично настроены на самопожертвование ради «дела» террора»14.

В качестве примера рядового участника протестных акций 1910–1912 гг. можно взять Федора Ивановича Андреева, 1884 года рождения, уроженца Дурникинской волости Балашовского уезда Саратовской губернии, из крестьян, холостого, грамотного, до осуждения работавшего слесарем. Он был «признан в разбойном совместно с другими лицами с целью ограбления нападении на поезд железной дороги, в местности, состоящей на военном положении»15. Реально, в августе 1907 г. в составе группы, включавшей беглых каторжников и студентов Томского технологического института, Андреев на перегоне Ельцовка-Иня (к востоку от Новониколаевска), разобрав рельсы, устроили крушение почтово-пассажирского поезда с целью захвата перевозимых в нем 500 тыс. руб. Нападение отбила охрана, в перестрелке погиб кочегар, один солдат и сопровождавший почту чиновник получили ранения. Вполне возможно, что данная акция обставлялась как экспроприация, но временный военный суд в Томске Ф.И. Андреева приговорил к смертной казни через повешение, «каковое наказание вр[еменно] командующим Омского военного округа заменено ссылкой в каторжные работы без срока, с лишением всех прав состояния»16.

Прибыв на каторгу, мой герой регулярно получал взыскания: 25 июня 1909 г. 7 суток ареста «за дерзкое требование освобождения арестованных и подговоре 2-й камеры к восстанию»; 4 июля 1909 г. 100 ударов розгами «за дерзость начальнику тюрьмы»; 23 октября 1910 г. 7 суток ареста «за то, что при разговоре начальника с пришедшими с Кутомары арестантами…, заявил, правительство само занимается экспроприацией»; 15 февраля 1911 г. 7 суток в темном карцере, «за поддержку политических: настаивал, чтобы не командовать «смирно» и не петь молитвы, во время пения сидел…»; 23 февраля 1911 г. 7 суток карцера, «на приказание «встать», чтобы осмотреть карцер, он продолжал сидеть»; 28 мая 1911 г. 3 суток карцера, «вмешался в разговор надзирателей…»; 9 октября 1912 10 суток ареста, «за неснятие шапки и сопротивление надзору при приеме партии»; 9 октября 1912 г. дополнительные 2 года «срока испытуемости», за нарушение тюремного режима в Алгачинской тюрьме; 9 января 1913 г. 10 суток карцера, «за отказ отвечать помощнику начальника на «ты»; 23 января 1913 г. 19 суток карцера «за грубый ответ начальству». В марте 1913 г. Ф. И. Андреев показал, что в начале месяца «во время одной из вечерних поверок в Читинской губернской тюрьме на обращение чинов тюремной администрации «здорово», я не ответил, считая это за грубое обращение, за что был посажен в карцер. На другой день во время утренней поверки старший надзиратель, фамилии которого не помню, обратился ко мне с приветствием в такой же грубой форме и когда на это не последовало с моей стороны ответа по тем же причинам, как и в первый раз, то надзиратели в числе приблизительно 8-10 человек стали меня бить»17.

Ситуация на Нерчинской каторге обострилась после окончания Первой русской революции 1905–1907 гг. Как указывалось выше, сюда хлынул поток молодых маргиналов из числа бывших крестьян ставших рабочими и легко подпадавшими под воздействие агитации радикалов. С другой стороны, во время революции произошла временная консолидация либералов и радикалов в стремлении свергнуть самодержавие. На примере Томска я установил, что общественно-политические взгляды «новых» средних городских слоев отличались радикализмом. Наиболее массовые группы их (врачи, учителя, студенты), активно участвуя в просветительской деятельности, главным препятствием в этой сфере считали «экономическую необеспеченность» и одобряли действия радикалов, активно помогая им18. И даже люди умеренных взглядов не верили официальной точке зрения, что все радикалы и террористы – уголовники и молодые психопаты.

Большое воздействие на революционеров начала ХХ в. оказало религиозное сознание. Видный меньшевик В.К. Иков следующим образом характеризовал ее воздействие на примере члена иркутского кружка, семинариста Пригорного (Г. Крамольникова): «Как все русские люди наследственно-духовного звания и воспитания, Гриша – натура глубоко религиозная. Изменилась только обстановка: объект веры, точка приложения пафоса, форма культа. Но существо, дух, сжигающий пламень неутомимого верования, страстное алкание веры настоящей, лютая нетерпимость оставались неизменными. Наследники Никиты Пустосвята и Аввакума, они сгорели бы радостно на костре за одно титло, но точно так же сняли бы 200 000 голов за еретичество и сделали бы это со спокойной совестью и сознанием правоты»19.

На ситуацию в местах заключения влияло состояние и эффективность деятельности тюремной администрации и органов государственного управления. Власть явно проигрывала в борьбе за общественное мнение с учетом расширения «плацдарма» гражданского общества в России после революции 1905–1907 гг. прежде всего за счет качественного скачка в развитии повременных изданий, появления парламента (Государственной думы) и возможности публично отреагировать в них на действие правоохранительных структур. В триумфальную поездку по Сибири вылилась перевозка к месту отбывания наказания в Нерчинск в отдельном арестантском вагоне приговоренной к бессрочной каторге М.А. Спиридоной и других террористок: Л. Езерской, М. Школьник, И. Измайлович, Р. Фиалки, А. Биценко. В Омске 30 июня 1906 г. поезд встречала 6 тысячная толпа, устроившая несанкционированный митинг. Вышедшую из вагона Спиридонову с подругами сфотографировали. Снимок опубликовали в популярном журнале «Нива», а затем он был растиражирован в виде открытки, разошедшейся по России в несколько десятках тысяч экземпляров. На станции Ачинск к арестантскому вагону подошло примерно 50 чел., которые свободно общались с этапируемыми, передали им цветы и пели революционные песни. В Тулуне для предотвращения демонстрации вагон отправили на соседний разъезд. Но там в лесу собрались пассажиры двух проходящих пассажирских поездов и состоялся импровизированный пикник с пением революционных песен20.

В системе наказаний императорской России каторга по степени тяжести стояла на втором месте после смертной казни. Отбывание ее предусматривалось и в последней по времени редакции Устава о ссыльных 1909 г. «в рудниках, на заводах, фабриках в Сибири». В российском законодательстве наказание каторжными работами служило, во-первых, исправлению преступника путем тяжкого труда, во-вторых, способствовало заселению территории, поскольку по отбытию срока каторжный водворялся на поселение. Специалисты из Министерства юстиции поясняли в начале ХХ в. по этому поводу: «Наше действующее законодательство под именем каторжных работ разумеет сложное прогрессивное наказание, построенное из трех главных ступеней. В основу первой из них положен тяжелый физический труд и суровый строй тюремной жизни. Обе эти меры воздействия, с одной стороны – должны иметь значение устрашающее, так как причиняют наказанному лишения и физическое страдание; с другой стороны – они должны исправлять преступника, дисциплинируя его, приучая к порядку и отучая от праздности. По мере достижения исправления преступника, ослабевают и меры воздействия на него. С переводом наказанного на жительство вне тюремной ограды, а затем и на поселение наступают вторая и третья ступени, имеющие назначение подготовить преступнику постепенный переход от подневольного существования к свободной жизни в том крае, содействовать колонизации которого он призван»21.

Помимо привлечения к тяжелому физическому труду, осужденных к каторжным работам заковывали в ручные и ножные кандалы, одевали в специальную одежду, сбривали волосы на половине головы, за провинности они могли быть физически наказаны плетьми (до 1903 г.) и розгами до 100 ударов. Циркуляром от 20 июля 1907 г. разрешалась стрелять по тюремным окнам, если арестанты портили оконные рамы, пытались выбросить из камер предметы или использовали окна для общения друг с другом. Регламентировалась переписка, свидания, получение денежных переводов и посылок, внутренний распорядок мест заключения, взаимоотношения с тюремной администрацией и т. д. Устанавливалось совместное содержание на равных условиях политических и уголовников22.

Реально же, задействовать полностью ссылнокаторжан на горных работах не удалось. Ситуация усугублялась традиционными недостатками российской пенитенциарной системы во все времена ее существования: перенаселенность (в Нерчинском каторжном комплексе на 1444 расчетных места реально приходилось 3791 «сидельца», или в 2,5 раза больше), явно недостаточное финансирование, суровые природно-климатические условия, дислокация мест заключения вдали от железной дороги и крупных городов и т.д. Многочисленные проверяющие, начиная с инспектора Главного тюремного управления (ГТУ) П. К. Грана (1906), иркутского генерал-губернатора Н.П. Селиванова (1907), жандармского ротмистра Андреева (конец 1908 г.), начальника ГТУ С. С. Хрулева (октябрь 1909 г.), атамана 3-го отдела Забайкальского казачьего войска, генерал-майора П.Н. Путилова (май 1910 г.) фиксировали «ветхое состояние тюрем», «неудовлетворительность пищевого довольствия в качественном и количественном отношениях, повышенном проценте смертности в среде арестантов, грубом обращении чинов администрации и стражи с заключенными и о причинении побоев, о недостаточности времени, предназначенного для прогулок», «плохое качество продуктов (капуста гнилая, горькая, соли мало, мука гнилая, продукты развешиваются вне кухни и выдаются в меньшем против положенном количестве)», «белье на арестантах… в изорванном виде, крайне грязное, так как баня давалась только один раз в месяц; многие арестанты ходят вследствие отсутствия обуви босиком или, обвязав ноги грязными портянками, которые не переменивались… в течение 7-8 месяцев», «спать некоторым приходится под нарами», «подрядчики, доставляющие все необходимое в тюрьму – евреи, причем много предметов скупают у местных крестьян по обыкновенной цене, в то же время подрядные цены очень высоки, отчего крестьяне на торгах не могут конкурировать с евреями»23.

Питание арестантов регламентировалось Положением о провиантском снабжении войск, которое распространялось и на них. Каждому заключенному полагалось в сутки 928 грамм муки, 68 граммов крупы и 171 грамм мяса. В 1880-е гг. бюджетные расходы на эти цели сокращаются и по соответственно установленным нормам на человека в сутки примерно полагалось по 890 грамм хлеба, 53 грамма крупы, 130 грамм мяса. Чай и сахар не полагался, но арестанты могли улучшить свое питание за счет присылаемых с воли средств. Они поступали на счет тюремной администрации и по желанию «сидельцев» в тюремной лавке разрешалось покупать «молоко, масло, белый хлеб, колбасу, сахар, рыбу, махорку, бумагу папиросную и писчую, карандаши и тетрадки». Информации о размерах переводов нет, но известно, например, что террорист Е. С. Созонов ежемесячно из разных источников получал по 150 руб. (100 руб. от ПСР и 60 руб. от Шлиссельбургского фонда помощи политическим заключенным)24. В начале ХХ в. (1908, 1912 гг.) вводится единая для всех заключенных «пищевая табель, сбалансированная относительно содержания белков, жиров и углеводов. Согласно документу горящая пища полагалась каторжникам два раза в день – в обед и вечером. Находившиеся на работах получали усиленное питание. В сутки на человека полагалось: 170,6 грамм мяса, 1023 грамма ржаного хлеба, 25,6 грамм гречневой крупы, 8,5 грамм пшеничной муки25.

Положение политических заключенных, характер их взаимоотношений с администрацией, режим каторжных тюрем зависел от множества факторов: нормативной базы и подзаконных актов (инструкций), управленческих и человеческих качеств начальствующего состава мест заключения, количества арестантов, степени их сплоченности и т. д. По мнению З. В. Мошкиной, политические заключенные с 1880-х гг. рассматривались властями как особо опасные преступники и четкое прослеживается стремление ужесточить режим их содержания. «А общеуголовный правовой сборник, Устав о ссыльных не всегда соответствовал карательным интересам царской власти, ведущей ожесточенную борьбу с политической оппозицией. С этой целью власть шла на открытое нарушение законов, прибегая к помощи инструкций… В результате такой практики применение права в сознании заключенных сформировалось представление о господстве полного административного произвола на Нерчинской каторге, что соответствовало действительности»26.

О режиме отбывания наказания ссыльнокаторжными можно судить по правилам о их содержании в Акатуевской тюрьме от 27 февраля 1895 г. из 79 пунктов. Все арестанты, в зависимости от срока заключения, подразделялись на три разряда. Бессрочные должны были содержаться в ручных и ножных оковах, прочие – в одних ножных. Первые два разряда содержаться в тюрьмах и подвергаться (исключая женщин) бритью половины головы раз в месяц. Все заключенные «занимаются работами по назначению тюремного начальства, внутри тюрьмы или вне оной, как-то: в рудниках, на заводах, тюремных мастерских, на строительных и разных хозяйственных работах». Их продолжительность составляет 11 часов летом и 10 часов зимой. Еженедельно по субботам полагается баня, после которой выдается чистое белье, а грязное сдается надзирателю для передачи в стирку. Каждый заключенный должен безропотно и беспрекословно выполнять все приказания тюремного начальства, соблюдать режим дни, быть опрятным. «Каторжане, при входе в камеру начальника тюрьмы, его помощника, или высшего начальства, должны встать со своих мест, если сидели или лежали, и стоять смирно… Команда «смирно» подается надзирателем, сопровождающим начальство». Разрешается вести переписку только на русском языке, но не более двух писем в месяц с предварительным просмотром начальника тюрьмы. Свидания с родными добровольно последовавшими за ними в ссылке разрешаются в воскресенье и праздничные дни с разрешения заведующего каторгой в особо отведенных комнатах в присутствии дежурного надзирателя. В свободное от работ время разрешается чтение книг и журналов строго научного содержания. Арестантам разрешалось иметь при себе теплые фуфайки, подстилки, деревянную чашку и ложку, а также книги. Все остальное имущество и деньги при поступлении в места заключения изымались по описи и хранятся в цейхгаузе, а денежные средства в тюремном денежном ящике. Расходовать их можно с разрешения начальника тюрьмы только по разрешенному ассортименту товаров и продуктов. За маловажные проступки и преступления полагались следующие санкции: наказание на теле плетьми не свыше 20 ударов и розгами не свыше 100 ударов; увеличение срока заключения на 1-2 года; для выпущенных на жительство вне тюрьмы, перевод обратно в нее на срок до одного года. Сверх этого провинившиеся могли быть заключены в одиночную (штрафную) камеру на срок до двух месяцев, а также лишены «на более или менее продолжительное время» свиданий, переписки, чтения книг, иметь свой чай, сахари курить табак. «Лишения эти начальником тюрьмы могут быть распространены как на отдельных личностей, так и на целые камеры и всю тюрьму»27.

Каторжный режим начал ужесточаться после неудачной попытки группового побега с Карийской каторги в 1882 г. и массовой попытки самоубийства в 1889 г. Всех арестантов заковали в кандалы, камеры круглосуточно были заперты, любые занятия в них, в том числе чтение, запрещены, свидания с родственниками отменены. Опасаясь новых побегов, государственных преступников перестали выводить на рудничные работы и «фактически политическим режим каторги заменили тюремным содержанием»28. В свою очередь, «политикам» в ходе упорной борьбы, угрожая осуществлением акций массового протеста и коллективными самоубийствами, удалось добиться фактической отмены телесных наказаний, разрешения ношения собственной одежды, отмены бритья голов, возможности размещаться в камерах отдельно от уголовников и т.д.

Ситуация на Нерчинской каторге обострилась после окончания Первой русской революции. Противостояние между политическими ссыльнокаторжанами и тюремной администрацией началось прежде всего с побегов. Только в Акатуевской тюрьме с 17 июля по 28 октября 1906 г. было зафиксировано 15 попыток их29. Показателен в этом плане эпизод, имевший место 13 сентября 1906 г., когда помощник начальника этого заведения вывел 4-х политзаключенных за ограду и отпустил их в ближайшее (в 8 верстах) село для закупки капусты. Арестанты бежали и не были задержаны. Начальник тюрьмы, его помощник и один надзиратель были отданы под суд30. В октябре 1906 г. из Акатуевской тюрьмы бежал создатель Боевой организации ПСР Г.А. Гершуни, в вывезенной с ее территории в бочке с капустой. 2 ноября 1906 г. из Александровской тюрьмы через подкоп, протяженностью 16 сажень (34 метра) бежали 14 арестантов, бывших матросов. Подкоп они рыли более месяца из кладовой31. Обобщая все эти факты, военный губернатор Забайкальской области в декабре 1906 г. констатировал, что за последние 2,5 месяца в Акатуевской тюрьме «обнаружено шесть подкопов и оттуда с июля бежало десять политических арестантов, «в числе коих находятся столь серьезные агитаторы как Распутин, Гершуни, Борис и Павел Кларк, а также Александровская тюрьма, откуда, посредством подкопа, скрылись в прошлом ноябре двенадцать политических арестантов, бывших матросов с транспорта «Прут»32. 21 марта 1908 г. начальник каторги доносил о побеге государственного преступника Г. Зоренко из Зерентуйской тюрьмы, который предположительно после вечерней поверки спрятался у тюремной церкви, где «его сообщниками заранее были приготовлены солдатская шинель и папаха». В воскресенье вместе с пришедшими на богослужение солдатами он вышел из тюрьмы33. В мае 1909 г. из Кутомарской тюрьмы бежало 9 каторжан, в июле того же года тоже сделали двое заключенных Акатуевской тюрьмы. Очень часто совершались побеги с рудников и золотых приисков34.

Современные исследователи квалифицируют побеги как одну из форм борьбы политических ссыльных с режимом содержания35, хотя тут же В.Н. Максимова называет, на мой взгляд, главную их цель «стремление большинства осужденных вернуться к революционной работе».

Побегов могло быть гораздо больше из-за плохо поставленной системы охраны и беспечности надзирателей, «но в действительности они не практикуются, – докладывал начальник Иркутского ГЖУ полковник М.И. Познанский, – чтобы не вызвать ревизии и связанной с нею впоследствии репрессиями и изменениями тюремного режима. Зерентуйским тюремных «коллективом» [неформальным объединением заключенных. – М.Ш.] постановлено «беречь существующий в тюрьме режим и не давать никакого повода к могущему последовать его изменению»36.

Чем же так пришелся государственным преступникам «существующий в тюрьме режим»? Из делопроизводственных документов (рапортов, обзоров, докладов), показаний и воспоминаний каторжан можно по кусочкам в общих чертах реконструировать реальную обстановку в тюрьмах Нерчинского каторжного комплекса в плане содержания в них политических. По общему признанию к 1910 г. «условия содержания политических каторжан в тюрьмах Нерчинской ссылки весьма легкие». «Одежда на большей части арестантов вольная, белье, халаты и обувь надеваются только «для обстановки» при проездах по тюрьмам высшей администрации. Камеры, не исключая и одиночных, всегда раскрыты и хождение по всей тюрьме совершенно свободное» (Зерентуй). «Политические ходили совершенно без кандалов, имели в камере свои вещи, получаемые в посылках: рубахи всяких покроев, одеяла, подушки, набитые пером. Каторжные внетюремного разряда ходили в собственных платьях и даже сейчас [декабрь 1910 г.] в черных блузах» (Зерентуй). «Молитв утренних и вечерних не читалось и не пелось» (Там же)37. Все это вместе взятое В.Н. Максимова характеризует как установление «особого режима, отличавшегося незаконными привилегиями… и отсутствием такого непременного элемента каторги как принудительные работы»38.

Упомянутый полковником М.И. Познанским «коллектив» представлял как внепартийное объединение политических заключенных, которые существовали на Нерчинской каторге до и после 1905 г.; в частности, в 1908 г. в Акатуевской, Кутомарской, Алгачинской, Мальцевской и Зерентуйской тюрьмах. Объединение состояло из собственно коллектива, т. е. всех политических, отбывающих наказания в тюрьме и признающих его устав, и коммуны, обеспечивающей выживание в условиях заключения. Для них был характерен коммунальный образ жизни по принципу равного распределения поступающих с воли, в том числе от «Красного креста», средств. Их деятельность направлялась на поддержание физических сил малоимущих, вырабатывала чувство коллективизма и настойчивость в противостоянии с тюремной администрацией39. Уже к началу 1907 г. политические арестанты на Акатуйской каторге «образовали сплоченную группу, именовавшуюся коммуной, завели свою кухню, устроили собственную лавку с разными продуктами и товарами, которых было у них на 3000 рублей, носили вопреки вполне определенному требованию устава о ссыльных собственную одежду и белье и т. п., словом допускали столь существенные и серьезные отступления от требований тюремного режима и дисциплины, которые не могут и не должны быть терпимы не только в каторжных тюрьмах, но и в местах заключения, предназначенные для лиц, приговоренных к кратковременному лишению свободы за маловажные преступные деяния»40.

До нас дошел устав коллектива политических каторжан Зерентуйской каторги, принятый на общем собрании 2 июля 1909 г. При этом голосовался каждый пункт и принятым считались те, за которые поддержали 2/3 членов коллектива (т.е. не менее 130 чел. из 195-ти). Первые пять пунктов вводили ограничения для членов коммуны: не употреблять спиртные напитки, не вступать в половые отношения в тюрьме, не подавать прошения о помиловании, не принимать помилование единолично. За нарушение, голосованием по запискам (тайное) и при получении 2/3 голосов следовало исключение из коллектива и перевод в среду уголовников. Все должностные лица коммуны (староста, казначей, библиотекарь, хлеборез, кухонный староста) избирались тайным голосованием простым большинством. Все текущие и чрезвычайные вопросы в объединении обсуждались предварительно в постоянной комиссии из представителей от камер (по одному). Все личные столкновения и ссоры между коммунарами рассматривались в специально созданном третейском суде. Вступающий в коллектив, сдавал имеющиеся у него деньги казначею. «Деньги, заработанные личным трудом, поступают в кассу коммуны». Неимущие «имеют право на получение той доли общественных денег, которая причитается на каждого члена коммуны. Вычеты из них на общественные расходы делаются по соглашению с индивидуалистами»41.

О существовании объединений знали жандармы. Применительно к Зерентуйской тюрьме полковник М.И. Познанский сообщал, что руководителями коммуны являлись в 1910 г. «Егор Сазонов, Игорь Шмулевич…, Александр Яковлев, Петр Кунени, Виктор Афанасьев и Иосиф Ройтман… Деньги, получаемые арестантами, считаются принадлежащими коммуне»42. Эти сведения дополняются информацией политического арестанта, бывшего депутата 2-й Государственной думы В.М. Серова: «Вполне понятно, что в целях самосохранения заключенные Зерентуя принимают кое-какие меры против голодовки. Пресловутая «коммуна», т. е. распределение поровну этих весьма скудных средств, какие присылаются заключенным родственниками и знакомыми, была создана в этих целях… «Коммуна» состояла в том, что имущие, сложив свои деньги по 4 р. 20 к. в месяц [столько разрешалось заключенному тратить на себя. – М.Ш.], закупали через администрацию тюрьмы самые необходимые продукты: табак, чай, сахар, мыло, нитки и письменные принадлежности. Все эти продукты шли в общую разверстку. Это вызывалось самой жизнью; в противном случае неимущие должны были буквально голодать. Подобные «коммуны» существуют во всех тюрьмах, где есть политические и никакая администрация не может помешать заключенным в общих камерах делиться с голодающими товарищами необходимыми продуктами»43.

Внепартийные объединения оказывали влияние не только на политических. «Постановления коллектива передаются начальнику тюрьмы, через него начальнику каторги и в большинстве случаев исполняются последними, – констатирует полковник М.И. Познанский. – Так, например, коллектив Горно-Зерентуйской тюрьмы нашел необходимым удалить из политической камеры каторжанина Баллота за то, что в разговоре с губернатором Баллот именовал последнего «Ваше Высокоблагородие», что «коллектив» нашел несоответствующим достоинству политического каторжанина. Баллот был тотчас переведен в уголовную камеру. Также был переведен из политической камеры той же тюрьмы по постановлению коллектива каторжанин Афанасьев, за то, что просил губернатора по окончании срока тюремного заключения остаться в Нерчинском районе»44.

Политические группировались по трем фракциям: социал-демократы, эсеры, польские социалисты. В Мальцевской женской тюрьме, они делились на «эсерок», «эсдечек», «бомбисток». Практически в каждой тюрьме, помимо официальных, имелись библиотеки нелегальной литературы. Как установили правоохранители, «книги в тюрьме [Зерентуйской] получаются в переплетах учебников, учебники выбираются старые, переплеты их раздваиваются, деньги вкладываются в переплет, после чего они снова заделываются». Так, в посылке, присланной из г. Камышина от Л.А. Созонова на имя Е.С. Созонова в корешке книги «Физика» Краевича было обнаружено 500 рублей кредитными билетами, нелегальная брошюра «Дело Плеве» и документы по делу Созонова»45. Записки и денежные купюры с воли пересылали в продуктовых посылках, заделанные в куски пиленого сахара46. Доставленные или пронесенные в тюрьму издания снабжались соответствующими реквизитами (штампы, шифры) книжного фонда официальных тюремных библиотек. Литература и партийные издания («Пролетарий», «Центральный орган», «Вперед», «Правда»(троцкистская) в 1909-1910 гг. поступали из Читы и Троицкосавска47.

В начале 1910 г. из «довольно обширной» библиотеки Акатуевской тюрьмы «было изъято около 100 книг революционного и противоправительственного содержания». В ноябре того же года ротмистром Куприяновым в одной из камер Зерентуйской тюрьмы, «занимаемой политическими арестантами» было обнаружены «письменные принадлежности в неограниченном количестве и много книг революционного содержания; библиотечный шкаф находился в самой камере..; при обыске было собрано с нар, полок, из шкафов такая масса книг и тетрадей, что ими были наполнены два тюфячных шкафа»48. Обобщая результаты этого обыска в камере № 6 полковник М.И. Познанский резюмировал: «на полках над нарами и на столе найдена масса книг и письменных принадлежностей. Все книги снабжены клеймами с номером тюремной библиотеки, но количество книг не соответствует каталогу последней. Видимо арестанты наклеивают ярлыки на свои книги, чтобы сделать обращение их более легким. Среди этих книг имеются и такие: «Былое» за 1906 год, «Исторические письма» Лаврова и т.п. Шкаф тюремной библиотеки стоит в самом помещении и хотя ключ от шкафа находится у одного из помощников начальника тюрьмы, но самый факт нахождения шкафа в камере дает арестантам пользоваться библиотекой бесконтрольно. Кроме того, под нарами хранится небольшой шкаф с книгами на польском языке, каковой библиотекой заведуют арестанты. Письменные принадлежности выдаются в неограниченном количестве и среди тетрадей, пронумерованных, прошнурованных и припечатанных тюремной администрацией имеются и другие с революционными стихотворениями и всевозможными заметками»49. «В одной из тетрадей находились две, особенно обращающие на себя внимание записи: первая из них содержала каталог находящихся в тюрьме книг революционного содержания; другая же свидетельствовала о том, что в тюрьме еженедельно по субботам каторжные устраивают общие собеседования на разные революционные темы; так, между прочим, на 12 ноября [1910 г.] было назначено собеседование на тему: Революция и военное дело»50. Речь идет о «Вольном университете» политических каторжан Зерентуя.

В марте 1911 г. во время обыска в той же камере № 6 под двумя печами обнаружили 231 книгу «нелегального содержания» с печатью на них «Начальник Зерентуйской тюрьмы». Среди изъятых изданий были: А. Луначарский. Очерк развития Интернационала, А. Бебель. Социализация общества, П. Кропоткин. Завоевание хлеба, П. Лавров. Исторические письма, В. Сталинский. Новое течение в социализме, В. Чернов. Крестьянин и рабочий как экономическая категория, Бокс Б. Парижская коммуна. 1870-1871 гг., В. Чернов. Конечный идеал социализма и политическая борьба, Шталетф Ф. Религия – частное дело, С. Струмилин. Богатство и труд, Маркс К. О свободном капитализме и т.д.51

Одновременно здесь функционировала школа для уголовников, занятия которой проходили в большом коридоре тюремного корпуса. «Преподавание в школе между прочим ведут: по истории Яков Шмулевич, а по географии и «общественным наукам» Александр Яковлев (политический староста). Уголовные арестанты, представляющие собой «благоприятную почву», выделены в особую группу». Силами арестантов вольной команды этой тюрьмы была организована школа, в которой обучалось 60 чел. «Учение в ней платное; контингент учащихся – как дети местных жителей, так и взрослые, дети подготавливаются к экзаменам в гимназию и училища, а взрослые на классный чин и проч…. Преподавание ведется вольнокомандцами… В вольнокомандской школе учились и дети бывшего начальника тюрьмы Покровского. От платы за посещение школы все четыре учителя вольнокомандца получают ежемесячно по 53 рубля каждый»52.

Заключенные выпускали рукописный журнал «Наше» и общественно-политическую газету «Снова» (редактор А.А. Яковлев), которая размножалась на пишущей машинке в канцелярии тюрьмы. Кроме того, как сообщал министр юстиции И.Г. Щегловитов, «в распоряжении Главного тюремного управления имеются копии с шести фотографических снимков, сделанных неизвестным лицом в Зерентуйской тюрьме в 1909 г., два из этих снимков изображают: 1) выставленный на двор тюрьмы гроб с надписью «Вечная память борцу за свободу», в котором лежит убитый выстрелом часового каторжный Воробьев; 2) вынос этого гроба с тюремного двора при стечении арестантов. На остальных снимках изображены некоторые моменты из жизни тюрьмы, причем каторжные Буцанов и Лысенко сняты в собственной одежде во время игры в шахматы»53.

В сложившихся условиях, начиная с 1907 г. власти пытаются реализовать комплекс мер, направленных на ужесточение режима каторги: заковка в кандалы, строгая проверка корреспонденции и ограничение переписки, равные условия содержания политических и уголовных, задержки в переводе во внетюремный разряд, уменьшение пищевого пайка, применение телесных наказаний, ограничение возможностей для чтения, саморазвития, учебы. Настаивая на применении этих мер, военный губернатор Забайкальской области указывал «всем чинам Управления каторгой и тюремного надзора, что не различными послаблениями и уклонениями от требуемых законом тюремных порядков, а лишь твердым неуклонным, основанным на строго законной почве, соблюдением всех правил тюремного режима, возможно удержание на должной высоте престижа власти тюремного персонала, что несомненно в интересах последнего, так как только при должном авторитете тюремного начальства прекратятся случаи неповиновения арестантов законным требованиям последнего и лица тюремного надзора будут гарантированы от возможных оскорблений со стороны заключенных»54.

Результатом стали массовые протестные акции политических в каторжных тюрьмах Забайкалья в 1907–1912 гг., которые в самом общем виде получили освещение у современных исследователей55. Поэтому остановимся на выяснении их специфики. Во всех известных случаях такого противостояния ссыльных и властных структур («Карийская трагедия» 1889 г.; «Монастыревская трагедия» 22 марта 1889 г. и Романовский вооруженный протест в феврале 1904 г. в Якутске, рассматриваемых событиях) активно использовались такие крайние формы как вооруженное сопротивление и массовые суициды, наряду с отказами выполнять требования тюремной администрации в рамках соблюдения режима каторги и ссылки. Особенность событий 1910-1912 гг. заключается в их массовости (все тюрьмы Нерчинской каторги в которых отбывали наказание политические), активном вовлечении в конфликт общественного мнения, прежде всего периодической печати, депутатов 3-й Государственной думы, международной общественности с целью оказания давления на власть. До этого в подцензурной печати, например, о событиях на Каре 1889 г. ничего не сообщалось.

Ответом радикалов на попытки ужесточения режима содержания политических стало развертывание террора против представителей тюремной администрации. Назначенный в 1907 г. начальником Нерчинской каторги коллежский советник Ю.И. Метус 28 мая того же года был убит в одной из гостиниц Читы выстрелами в упор юной особы с документами на имя дочери священника Л.П. Юшковой, которой с места преступления удалось скрыться. Через три дня, 30 мая в Иркутске два члена летучего боевого отряда при Сибирском областном комитете ПСР стреляли, но неудачно, в начальника Алгачинской тюрьмы И.Н. Бородулина. Террористам удалось скрыться с места покушения. Бородулин же был убит в Пскове, куда поехал в отпуск, эсером И.И. Ивановым в конце августа 1907 г. 20 апреля 1909 г. эсеровскими террористами был убит начальник Тобольской каторжной тюрьмы И.С. Могилев. 18 августа 1911 г. в станице Сретенской политссыльный Б.И. Лагунов с документами на имя инженера Ф.Н. Тумашева стрелял и ранил начальника Зерентуйской тюрьмы И.И. Высоцкого.

Специально созданная Думой комиссия в конце 1910 – начале 1911 гг., обсудила комплекс вопросов, связанных с причинами протестных действий политических заключенных. Проанализировали прежде всего допустимость обращения к ссыльнокаторжным на «ты» и сочли, что такая форма обращения предусмотрена статьей 28-й армейского Устава внутренней службы по отношению к нижним чинам. Поэтому, «было бы ни с чем не сообразно к ссыльно-каторжным арестантам, преступникам, лишенным всех прав состояния и находящимся под надзором и караулом упомянутых нижних чинов, обращаться на «вы». Примерно в таком же духе комиссия интерпретировала применение в тюрьмах команды «Встать!» Смирно!» (заимствована из армейских уставов внутренней и гарнизонной службы, где она подается не только для рядовых, но и унтер-офицеров и юнкеров). Наконец, применение телесных наказаний объяснялось, тем что каторжные работы считаются самым тяжким наказанием и поэтому, даже в таких странах как Дания, Германия, Франция, Англия и в некоторых штатах США к каторжным арестантам, нарушающим тюремную дисциплину и отказывающимся подчиняться существующему на каторге порядку, допускают телесное наказание56.

В порядке комментария замечу, что отстаивая свою позицию по вышеперечисленным вопросам, чиновники ГТУ и Министерства юстиции, по моему мнению, явно лукавили. С формальной точки зрения, политические были правы, когда отстаивая свои права, заявляли, что в Уставе о ссыльных и различных тюремных инструкциях нет указаний относительно формы обращения и приветствия, а армейские уставы, будучи ведомственными, на пенитенциарную систему не распространяются. Но подобного рода дискриминация существовала де-факто не только в тюремной сфере. Например, 27 октября 1898 г. студенты сорвали первую лекцию на открывшемся юридическом факультете Томского университета и освистали пришедшего на нее и.д. попечителя учебного округа в связи с тем, что накануне один из них подвергся аресту за невыполнение требования инспектора снять головной убор в помещении вуза57. С другой стороны, в Российской империи на «ты» обыватели обращались к царю. Так, Тюменская городская дума поблагодарила императора за дарование манифеста 17 октября 1905 г. телеграммой следующего содержания: «Тюменская Городская Дума в торжественном заседании 19 сего октября всенародно и с чувством радости выслушала данный тобою в день 17 октября знаменательный акт величайшей государственной важности, коим уничтожен произвол, царивший над истрадавшейся от угнетения родиной, признаны права человека и гражданина, отныне издающего параллельно с Тобою законы родной страны»58. Применение телесных наказаний к арестантам предусматривалось нормативными актами тюремного ведомства, другое дело их применение на практике выглядело нонсенсом в условиях, когда они были отменены в армии и применительно к крестьянам.

События в тюрьмах Нерчинской каторги имели широкий общественный резонанс. О попытке массового самоубийства в Алгачах сообщила «Правда»59. Читинский комитет РСДРП в марте 1913 г. откликнулся на них специальной листовкой, заклеймив чиновников Высотского, Головкина, Кияшко. «И гибнут лучшие силы русского народа, – говорилось в ней, – и с каждым днем растет и увеличивается количество курганов по острожным кладбищам»60. 21 января 1913 г. социал-демократическая фракция в 4-й Государственной думе совместно с трудовиками сделала запрос министрам внутренних дел и юстиции по поводу незаконных действий администраций Алгачинской, Кутомарской и других каторжных тюрем. Он был подписан 64 депутатами. 30 января спешность запроса отклоняется и он передается в комиссию для подготовки доклада, который так и не подготовили. Поэтому 29 ноября 1913 г. 35 депутатов Думы (А.Ф. Керенский, П.Н. Милюков, Г.И. Петровский, А.Е. Бадаев и др.) обратились к председателю Думы М.В. Родзянко с напоминанием о запросе и требованием на ближайшем заседании Думы обсудить вопрос о событиях в каторжных тюрьмах61.

Одновременно, по инициативе германских социал-демократов в ноябре 1913 г. принимается Европейское воззвание в защиту русских политических заключенных и ссыльных. Его подписало несколько сот политиков (71 депутат французского Национального собрания), ученых (более 150 профессоров и академиков), деятелей культуру, в том числе А. Бебель, Э. Бернштейн, К. Либкнехт, Ж. Жорес, В. Адлер, Г. Уэллс, А. Франс и др. Осуждая всю систему наказаний, в документе констатируется: «Уже описания Кеннана вызвали взрыв негодования в Западной Европе; теперь, по прошествии четверти века, условия в тюрьмах и ссылке стали еще более ужасными. Теперь, как и тогда, речь идет вовсе не об исключительно русском деле. Это – дело совести всех культурных народов, вне зависимости от различия в политических взглядах»62.

Доклад комиссии по запросу депутатов включили в повестку заседаний 4-й Государственной думы только 24 марта 1914 г. Его составители признали, что действия администраций Зерентуйской, Алгачинской и Кутомарской тюрем, военного губернатора Забайкальской области А.И. Кияшко и инспектора Главного тюремного управления П.И. Сементовского не во всем были законными и в нормативной базе тюремной системы имеются существенные противоречия и анахронизмы. Обсуждение доклада состоялось на 59-м заседании Думы, но он был принят с поправками редакционной комиссии, представляющей, будто бы произошедшие экзекуции политических ссыльнокаторжных на Нерчинской каторге имели случайный и не систематический характер63. Вскоре началась Первая мировая война и о «каторжных» забыли.

Как всегда, после случившегося, начался «разбор полетов». В проекте правительственного сообщения о результатах расследования причин голодовок и самоубийств, подготовленного чиновниками ГТУ опять же упор делался на обоснованность обращения на «ты» к заключенным, использование команд «Встать! Смирно!» ссылками на армейские уставы, а также законность применения телесных наказаний. «Вследствие этого факт самоубийства некоторых ссыльнокаторжных арестантов Кутомарской тюрьмы, в виде протеста против законного порядка, не может быть поставлен в вину чинам тюремной администрации, исполнившим по долгу службы требования закона с целью поддержания порядка на каторге, в тюрьмах которой отбывает наказание значительное количество опасных и тяжких преступников»64.

Вместе с тем Главное тюремное управление в объяснительной записке, составленной не ранее 21 января 1913 г., признавало: «В то время как одни начальники прилагали все старания и принимали надлежащие зависящие от них меры к водворению во вверенных им тюрьмам законного порядка и дисциплины, установленных во всех временных каторжных тюрьмах Европейской России, другие проявляли в этом отношении большую слабость и бездеятельность, уступали настойчивым и упорным домогательствам арестантов. При таких условиях в некоторых тюрьмах государственные преступники объединились в различные организации с коммунистическими началами и, привыкнув к установившемуся таким образом совершенно незаконному порядку, встречали все изменения в этом порядке дружным протестом, и путем протеста пытались сохранить за собой хотя бы часть тех привилегий, которыми они пользовались по сравнению с каторжанами, осужденными за общеуголовные преступления»65.

Противоречия в законах и инструкциях заставили иркутского генерал-губернатора Л.М. Князева обратиться к министру юстиции И.Г. Щегловитову 18 октября 1912 г. с просьбой дать точное юридическое обоснование по вопросу о формах обращения («здорования») к политическим заключенным. С этой целью 12 ноября 1912 г. в Министерстве юстиции собирается специальное совещание с участием прокуроров Петербургской судебной палаты и окружного суда, представителей юрисконсультской части Министерства юстиции, МВД, ГТУ и нескольких губернских тюремных инспекторов, которое постановило, «что при входе начальствующих лиц в камеры, в которых находятся арестанты, осужденные в каторжные работы и приговоренные к отдаче в исправительные арестантские отделения, арестанты должны вставать и перед этим им следует подавать ныне существующую команду: «Встать! Смирно!»; начальствующие лица могут обращаться с приветствием в форме «Здорово!» или «Здравствуйте!», на что арестанты должны отвечать «Здравия желаю/ем» с добавлением титулования по чину или по должности начальствующего лица; при разговоре с арестантом, лишенным прав, надлежит обращаться на «ты». Совещание высказалось также за сохранение существующей ныне команды: «Смирно», «Шапки снять», при прибытии начальствующих лиц на место наружных работ или прогулки арестантов, когда последние имеют на головах шапки (ст. 116 проекта общей тюремной инструкции), а также за обязательность общей молитвы при утренней и вечерней поверках, причем во время их чтения одним из арестантов или пения хором все присутствующие арестанты, какого бы ни были они вероисповедания, должны стоять пристойно». Все это оговаривалось ссылками на военные уставы, поскольку каторжные работы, «имеют оттенок военного строя» и «тюремная стража, воспитанная на воинской дисциплине, несомненно, наиболее успешно действует, применяясь к свойственной ей порядкам военного строя»66.

В 1913 – первой половине 1914 гг., в связи с переводом на поселение каторжан со сроками наказания 4-6 лет и, соответственно, с общим сокращением их количества в местах заключения, протестная кампания сходит на нет. С началом Первой мировой войны, в связи с переходом ряда политических формирований (эсеры, меньшевики) на оборонческие позиции, волнения в среде политических заключенных в каторжных тюрьмах Восточной Сибири и на строительстве Амурской железной дороги прекращаются. В отчете военного губернатора Забайкальской области за 1915 год по этому поводу сообщается: «Общий подъем патриотических чувства, охвативший все слои русского общества, не мог не коснуться и тюремного населения. Насколько серьезно, сознательно относились заключенные к переживаемым событиям и насколько сильно их желание прийти на помощь, кто чем может, видно из тех посильных жертв, приносимых арестантами на нужды войны. Нельзя не отметить ту почти детскую радость ссыльнокаторжных Зерентуйской тюрьмы, когда им было предложено в отчетном году помочь местному населению бесплатной уборкой полей. Работа эта, по отзыву местных людей, арестантами была исполнена честно и вполне добросовестно»67.

Примечания

1. Перцева Т.А. Наказание декабристов: долженствующее и реальное // Сибирская ссылка. Иркутск, 2011, вып. 6 (18), с. 108, 110.

2. Матханова Н.П. Декабристская малая артель после амнистии // Ссыльные декабристы в Сибири. Новосибирск, 1985, с. 180-182.

3. Туманик Е.Н. Политическая и уголовная ссылка в Сибири (1825–1861 гг.) // Вопросы истории Сибири в новое время. Новосибирск, 2011, вып.1, с. 88-89.

4. РГИА, ф. 1286, оп. 34, д. 1095, лл. 1-4.

5. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3552, лл. 6-12 об.

6. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3702, лл. 41-42.

7. ГАЧО, ф. 113, оп. 7, д. 468, л. 15.

8. ГАЧО, ф. Р-587, оп. 1, д. 200, л. 16.

9. Шиловский М. В. Сибирская политическая каторга в начале ХХ века // Вопросы истории Сибири в новое время. Новосибирск, 2011, вып. 1, с. 143-145.

10. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 4678, л. 54.

11. РГИА, ф. 1405, оп. 539, д. 733, лл. 50-54.

12. Там же.

13. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 534.

14. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 4226, л. 9.

15. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 4809, л. 27-28.

16. Там же, л. 28.

17. Там же, л. 36.

18. Шиловский М. В. Томский погром 20-22 октября 1905 г.: хроника, комментарий, интерпретация. Томск, 2010, с. 13.

19. Иков В. К. Листопад // Вопросы истории, 1995, № 9, с. 88-89.

20. Макурина Г. А. Проезд М. Спиридоновой на каторгу по Сибирской железной дороге (по донесением жандармских полицейских управлений) // Интеллектуальный и индустриальный потенциал регионов России. Кемерово, 2006, с. 19-23.

21. РГИА, ф. 1276, оп. 4, д. 106, л. 142.

22. Степанова Н.Г. Каторга в системе карательной политики российского самодержавия // Сибирская ссылка. Иркутск, 2003, вып. 2(14), с. 189-190.

23. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 2691, лл. 58-60; Там же, д. 3134, лл. 97-117.

24. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 535об.

25. Дамешек Л. М., Филатов А. В. Содержание, правовое и материальное положение заключенных каторжных тюрем Восточной Сибири // Сибирская ссылка. Иркутск, 2009, вып. 5 (17), с. 232-233.

26. Мошкина З. В. Подзаконные акты в практике использования наказания на политической каторге во второй половине XIX века // История государства и права, 2010, № 11, с. 21.

27. ГАРФ, ф. 29, оп. 5, д. 21, лл. 38-51об.

28. Мошкина З. В. Указ. соч., с. 20.

29. РГИА, ф. 1405, оп. 110, д. 3356, л. 97.

30. ГАИО, ф. 26, оп. 6, д. 295, л. 4.

31. ГАИО, ф. 246, оп. 2, д. 5, л. 2-3.

32. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 2691, л. 3.

33. РГА РФ ДВ, ф. 1096, оп. 1, д. 90, л. 33.

34. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3134, л. 115.

35. Шайдурова Г. А. Побеги как одна из форм борьбы политических арестантов с режимом содержания в Иркутской тюрьме (из истории нескольких побегов) // Сибирская ссылка. Иркутск, 2007, вып. 4 (16), с. 237; Максимова В. Н. Политическая каторга в Сибири в 1906-1917 гг.: гендерный аспект // Сиб. ссылка. Иркутск, 2009, вып. 5 (17), 327.

36. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 536.

37. Там же, лл. 535, 536; ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 4226, лл. 18-19, 22.

38. Максимова В. Н. Указ. соч., с. 321.

39. Крамаров Г. Большая и малая коммуны // Нерчинская каторга. М., 1933, с. 135-140.

40. РГИА, ф. 1405, оп. 110, д. 3356, л. 89.

41. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, лл. 618-619об.

42. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 628.

43. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 4226, л. 76.

44. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 536.

45. Там же, л. 629об.

46. ГАИО, ф. 600,оп. 1, д. 457, л. 22.

47. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 536об.

48. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3134, лл. 101, 103; д. 4226, л. 15.

49. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, л. 627об.

50. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3134, л. 106.

51. ГАИО, ф. 245, оп. 1, д. 1496, л. 72-74.

52. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 409, лл. 535, 536.

53. ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3134, л. 113.

54. Там же, д. 2691, л. 4.

55. Тагаров З. Т. Протесты политических каторжан Зерентуйской, Алгачинской и Кутомарской тюрем в 1910-1912 годы // Ссыльные революционеры в Сибири. Иркутск, 1981, вып. 6, с. 66-82; Шиловский М. В. Сибирская политическая каторга в начале ХХ века // Вопросы истории Сибири в новое время. Новосибирск, 2011, вып. 1, с. 146-158.

56. РГИА, ф. 1405, оп. 539, д. 733, лл. 18-19.

57. Ищенко О. В. Студенческая и учащаяся молодежь как фактор общественного движения и культурной жизни Сибири (конец XIX – начало ХХ в.). Омск, 2010, с. 79-80.

58. Цит. по: Филиппов Д. В. Политическая деятельность Тюменской городской думы в годы Первой русской революции // Словцовские чтения – 2003. Тюмень, 2003, с. 52.

59. Правда, 1912, 7 ноября.

60. ГАИО, ф. 600, оп. 1, д. 714, л. 42.

61. РГИА, ф. 127б, оп. 5, д. 866, л. 26.

62. Вестник каторги и ссылки (Париж), 1914, № 1, с. 9.

63. Государственная дума: Стенограф. отчеты. 4-й созыв, сессия 2, ч. 3. СПб., 1914, стб. 246, 493-506.

64. РГИА, ф. 1405, оп. 539, д. 581, л. 5об.

65. Там же, д. 733, л. 31.

66. Там же, лл. 36 об.-37; ГАИО, ф. 25, оп. 6, д. 3134, лл. 119-122.

67. РГИА, ф. 1276, оп. 11, д. 105, л. 41об.


Возврат к списку

  Rambler's Top100